Первая январская неделя

Первая неделя нового года прошла так, как, наверное, и нельзя было лучше желать. Все дни мы вкусно ели и выпивали, бездельничали до желания чем-то бы уже заняться, любили друг друга нежнее прежнего и наслаждались покоем.

Навидавшись людей и наговорившись с ними в конце декабря, в саму новогоднюю ночь мы сознательно заперлись дома, включили канал Holiday Jazz на интернет-радио и начали готовить и провожать старый год.

Мы нагуглили несколько неизвестных фильмов, которые могли бы хорошо зайти в дни праздного шатания по дому, и когда все плотские развлечения в прямом смысле приедались, мы включали кино.

Это были удивительные дни наслаждения бездельем, друг другом, вкусной едой и напитками, неглупыми фильмами, хорошей музыкой и умными книгами.

Каждое утро, вставая раньше Наташи, я входил в гостиную, куда сквозь широкие окна проникал белый свет от снега во дворе, отражался от наших белых стен и делал всё пространство ещё светлее; заваривал себе чай, доставал из холодильника лучший оливье года, подтыривал из-под ёлки конфеты и мармелад, и на меня накатывало приятнейшее ощущение, что жизнь, вот этим утром в тишине, свете, тепле и просторе, так прекрасна, что лучшего и не пожелаешь.

Я ходил босыми ногами по тёплому паркету, и вся гостиная казалась мне самым милым и уютным местом на свете. Потом тихонько начинал играть Holiday Jazz, и любой хипстер с зеркалкой и Инстаграмом пришёл бы от всего этого в восторг.

На подлокотнике дивана лежала оставленная там со вчера толстенная, на восемьсот страниц, «Анна Каренина» харьковского издательства «Прапор». В декабре я скачал её для Киндла, но, оказавшись у тёщи в гостях, попросил бумажную версию. Не знаю, что я делал в школе, когда все вокруг проходили Толстого, и как писал сочинения, но о том, что Степан Аркадьич был уличён в измене, я узнал только в прошлом декабре.

Отдыхая от безумных последних нескольких недель, мы даже не выходили гулять и то валялись в обнимку на постели, то доедали вчерашнюю еду, при этом всякий день новую, то пили шампанское, то разбредались по компьютерам, то снова сходились на диване читать каждый своё. Я — «Каренину», Наташа — свою подругу Роксолану Сьому.

«Каренина» ложилась на всю эту праздность как нельзя лучше. Побаиваясь Толстого раньше, я с опаской взялся за большую книгу, но сюжет развивался легко, характеры были понятны и узнаваемы, диалоги — живые, а текст от автора хоть и страдал известной толстовской косностью с постоянными повторами в соседних предложениях, но всё в целом настраивало на такой уютный лад, будто вместо «Карениной» я лежал на диване, обложенный самыми ласковыми котами.

После ужина, выпив итальянского вина из пятилитрового «чемоданчика», очень недорогого, но на удивление нейтрально-приятного, мы отправлялись в кабинет за самый большой экран — смотреть скачанное кино.

Дни безделья шли друг за другом один милее другого, каждое утро я вставал раньше Наташи и подходил к окнам взглянуть на занесённые снегом машины на стоянке во дворе и выезд на улицу. По выпавшему за ночь и не раскатанному ещё с утра снегу мягко, как по ковру, спускались редкие машины, и весь район был такой тихий, сонный, укутанный в снег и лень первой январской недели.

06.01.2019

Say It Ainʼt So, Joe

Накануне рождественской ярмарки в пятницу после ужина я улёгся на диван, положив голову Наташе на колени, и скрипучим тоненьким голоском, похожим на иссыхающий ручеёк, затянул, как умирающий старик: «Трай нот ту гет ворид, трай нот ту тёрн онту проблемз, зет апсет ю, ааа, донт ю ноу: евресинг-с олрайт, ес, евресинг-с файн».

Наташа, пресыщенная разнообразием жизни со мной, молча гладила меня по макушке.
— Энд ай вонт ю ту слип вел тунайт, лет зе ворлд тёрн визаут ю тунайт, — подсказывал я ей.
Занятая прямыми эфирами в Инстаграме, Наташа деликатно отказалась примерить на себя роль Марии Магдалины, и я, успокоившись на любимых коленях, в ночь перед битвой пошёл копаться в архивах — узнавать, как сложилась жизнь тех, кто исполнял в Jesus Christ Superstar роли второго плана. С Гилланом-то всё было понятно, а среди прочих в памяти выделялись Мюрей Хед (Иуда) и Виктор Брокс (Каиафа).

Виктор Брокс — мужик с таким басом, от которого стыла кровь в жилах и снегири замерзали в полёте, оказался энергичным дедушкой-блюзменом с бородой Гендальфа, выступающим по малюсеньким клубам и пабам. Ему 78 лет, у него нет сайта, Фейсбука и дискографии.

Карьера Мюрея Хеда оказалась более продуктивной. На роль Иуды его пригласили, углядев в хипповском мюзикле Hair. Став знаменитым после JCS, он не спился, а стал записывать сольные альбомы, ни об одном из которых я ничегошеньки не знал, пока не копнул позавчера вечером. Таким невеждам, как я, Википедия рассказывала быстро и по делу: сначала послушайте Say It Ainʼt So, Joe и One Night in Bangkok, а потом будем разговаривать дальше.

«Ночь в Бангкоке» заинтриговала меня сразу одним только упоминанием города, с которого семь лет назад началось моё увлекательное путешествие по Юго-Восточной Азии — ничего более экзотического за последние годы я не повторял, но незримую (как говорится в таких случаях) связь с городом я сохранил и всё готовлюсь угодить туда снова.

То, что «Ночь в Бангкоке» датирована 1984-м годом, должно было натолкнуть на предположение, что слушать её не стоит, но нет — и это оказалась попсня, неприятная, как вся эстетика восьмидесятых, и даже главный герой — самый романтический азиатский город — не взялся за то, чтобы исправить ситуацию. Пришлось поставить Say It Ainʼt So, Joe и, наверное, разувериться в Хеде навсегда.

Сэй ит эйнт соу, Джо, плиз,
Сэй ит эйнт соу,
Зетс нот вот ай вонт ту хиар, Джо, энд айв гат э райт ту ноу.

Это было что-то страшно знакомое, но спетое раньше другим, очень знакомым голосом. Таким глубоким, тягучим, как будто с зажёванной плёнки.

Сэй ит эйнт соу, Джо, плиз,
Сэй ит эйнт соу, — да точно, это Гари Брукер из Procol Harum!
И песня эта, если быстро погуглить, с его альбома 1979 года No More Fear of Flying.
Да, но Хед выпустил пластинку с этой песней за четыре года до Брукера.
То есть это, чёрт возьми, его песня?! Ого.

На обложке пластинки Хеда 1975 года романтичный герой с длинной причёской, в джинсовой рубашке запечатлён в пол-оборота на улице, позади него в кадр попала девушка с как будто азиатской внешностью — ну конечно, спустя девять лет он же исполнит «Одну ночь в Бангкоке», и у меня в голове уже всё смешалось, и за девять лет до Бангкока, в котором Хед, возможно, никогда и не был, он уже позировал на тайской улице, и всё это так романтично.

«Джо, скажи, что это неправда», — скандировали на стадионе болельщики бейсбольной команды, игрок которой, Джо Джексон, по слухам, за взятку согласился слить Мировую серию в 1919 году. Хед взял эту фразу за основу своей песни, посвящённой Уотергейтскому скандалу.

Песня закончилась, и я поставил её на повтор.
На четвёртый раз я надел наушники, хоть Наташа и была в другой комнате.
Я нашёл несколько вариантов исполнения и каверов, кроме Гари Брукса.

— Ааай! Донт ноу, хау ту лав хииим! — это крик отчаяния раскаявшегося Иуды. Папа поставил мне «Суперзвезду» первый раз в пять лет, то есть я 34 года назад первый раз услышал Мюрея Хеда. Его Иуде вообще было нелегко последнюю неделю перед казнью Иисуса. То есть Иисусу, конечно, было ещё тяжелее, но Тим Райс сделал Иуду простым человеком, а не таким-то уж и злодеем.
— Шуд ай скрим энд шаут,
шуд ай спик ов лав,
лет май филингс аут?!
Мюрею Хеду было двадцать четыре года, когда он записывал свою партию в JCS. Так не бывает, такой голос не может быть у такого пацана. Но он есть.

И этим же самым голосом Хед поёт Say It Ainʼt So, Joe!
У меня мурашки по коже пошли, когда я услышал эту песню в пятницу вечером впервые в исполнении Хеда.
И прослушал её раз двадцать.

16.12.2018

Кальсоны

Один бородатый миллениал склепал типа смешную картинку. Не могу её найти, но общий смысл такой, что он там с высоты своих двадцати двух лет высмеивал подростковое бунтарство («15 лет: я не хочу больше жить, жизнь дерьмо!») и взрослую рассудительность, которую он называл наступившей старостью: «а 35 лет: о, вино по акции!».

Так вот, юноша, хочу тебе сказать, что вино по акции ты скоро сам будешь покупать, если ещё не, а настоящая старость — это когда ты в первые ноябрьские холода задерживаешься в супермаркете у стенда с бельём, немного колеблешься, вспоминая папу, и кидаешь в тележку… КАЛЬСОНЫ.

Увидимся в «Ашане», малыш.
Антон, 38 лет.

19.11.2018

Пятый звонок

Помните эту историю, что мой киевстаровский телефон на одну цифру отличается от колцентра онлайн-записи к врачу? Я уже привык по утрам не брать трубку с незнакомых номеров, потому что в восемь часов, когда открывается колцентр, никто другой мне не звонит.

Наташа в душе, я готовлю завтрак.

На разогретую сковородку с высокими бортиками нужно высыпать по полпакета замороженных овощей: лечо (в основе болгарский перец) и «мозаику» (в основе морковка и стручковая фасоль). Сначала чтобы растаяли, потом чтобы немного протушились, потом присыпать чуть пряностями. В это время на соседней конфорке варится рис басмати.

Половина девятого, в спальне на подзарядке звонит телефон. Это уже второй звонок, первый был в 8:06, когда я ещё не включил звук с ночи.

Наташа не любит плотные завтраки, и для неё есть налистники с творогом. Творог уже завёрнут в мягкие, бледно-жёлтые блины, их надо обжарить на широкой низкой сковороде до хрустящей корочки. Достать из холодильника сметану и варенье из алычи, которую мы прошлым летом собирали на западе Одесской области, неподалёку от румынской границы.

Третий звонок.

Овощи и рис уже почти готовы, теперь надо нарезать кровянку. На Демеевском рынке есть одна лавка с домашними копчёностями и кровянкой, это небольшое семейное производство, за прилавком стоит дядечка в белом фартуке, и я покупаю у него кровянку уже, наверное, третий год. Он меня узнаёт, знает, что я беру только кровянку и ничего больше, но всё равно всякий раз предлагает буженину, зельц, ветчину и колбасу. Я вежливо отказываюсь и прошу кровянку с гречкой — та, что с печенью вместо гречки, мне не нравится, у кровянки должен быть этот самый гречневый привкус.

Четвёртый звонок.

Овощи готовы, рис тоже. Надо слить воду, засыпать рис в сковородку, перемешать, подлить две-три ложки китайского соевого соуса из трушной китайской лавки на Изюмском рынке, добавить для остроты и аромата хариссу Tangelo Cat, и гарнир готов.

Пока облитый холодной водой рис снова нагревается в сковородке с овощами, я иду в спальню и смотрю пропущенные вызовы. Один — с одного номера, три других — с номера, отличающегося на последнюю цифру, то есть это номера из одной семьи. Сначала звонил папа, не дозвонился и сказал маме: теперь ты звони, я сделал всё что мог. Мама звонила трижды, потому что ребёнка надо записать к врачу, а больше некому.

Пятый звонок. Четвёртый от одной и той же мамы. Телефон у меня в руках, можно и ответить.
— Это поликлиника? — спрашивает женский голос.

Кровянка обжаривается за пару минут. Минуту с одной стороны, минуту с другой, и вот она уже блестит от растаявшего жира, а дольки стали тёмно-коричневыми.

Кофе заварен, один с молоком, второй без, Наташа выключила воду, у блинчиков появилась хрустящая корочка, тарелки поданы, рядом с кофе пакетик голландских вафлей. Завтрак готов.

18.05.2018

Наш новый дом

Привет, наш очередной новый дом. Я только что вернулся с «балкона для курения», где стоял с папиросой и бокалом белого вина, накинув капюшон от прохладного вечернего ветра. Оттуда видно, как на стене «Оушен плазы» горит логотип «Ашана», за ним — красные огоньки на крышах высоток, построенных за последние несколько лет в ставших элитными районах. Утром, если нет тумана или смога, вдалеке отблёскивает золотом купол звонницы Софийского собора. Из старого больше ничего не видно и ничего не узнаётся — всё застроено бизнес-центрами и дорогими небоскрёбами, я не узнаю их, потому что запомнил Киев таким, когда здесь обосновался — тринадцать лет назад.

По утрам здесь трещат сороки. Они летают неровно, как будто по волнам, как будто длинный хвост тянет их книзу, а затем они выныривают. К девяти сюда приезжают легковушки с прорабами, бусики с мебелью и стройматериалами. Начинается громкая часть ремонта во всём доме. Нас этим не напугаешь и не удивишь — мы такого наслушались в Осокорках, на улице, названной именем одесской оперной певицы Елизаветы Чавдар.

Три года мы прожили на Голосеевском проспекте. Три ёбаных года наши окна выходили на улицу, шум которой затихал только под утро, на полминуты между зелёными сигналами светофора на Голосеевской площади. Вжжж — вот возвращаются из Одессы ночные спринтеры, вжжж — а вот уже плетутся на работу менеджеры из Теремков. Однажды, пока Наташи не было дома, я снял с подоконника цветы и всё то, что не поместилось в кухонные полки, залез туда сам с щёткой и отмыл окна до блеска. Мы восторгались чистотой пару дней — затем летний дождь и дорожная пыль довели стёкла до состояния поздней весны — и бросили эту затею.

Там, на Голосеевском, я спускался курить на улицу после утреннего кофе, без пачки, зажав в зубах одну сигарету — чтобы никому не давать стрелять. Подъезд выходил прямо на проспект, и с утра до вечера в обе стороны мимо нашего дома бродили разные люди: пожилые и больные, пьяницы, бродяги, сумасшедшие — нормальных почти не было. Раз в день кто-то норовил стрельнуть то сигарету, то мелочь. Вдоль тротуара ночевали машины из нашего и соседних домов, а у меня при виде всей этой публики, снующей туда-сюда, сердце кровью обливалось, когда приходилось хоть на пару часов оставить под окнами наш «ниссан».

За три ёбаных года я запомнил все эти звуки: летом в пять утра за окном спальни, громко и много, начинали орать вороны. В шесть-семь вступали сороки.

«Тяв-тяв-тяв!» — это значит, что начало девятого. Что-то малюсенькое за стенкой, из второго подъезда, будит хозяев. Мужик — такой коротко стриженный, демеевский гопник где-то около сорока, под его окном стоит бежевая «альмера», это на ней я, как потом оказалось, написал слово «хуй» первым выпавшим снегом. Не могу поверить, что он сам завёл эту тявкалку, но жену его я ни разу не видел.

«Ауууу! Гав-гав-гав! Ауууу! Гав-гав-гав!» — это двадцать минут десятого, сумасшедшая, без кавычек, тётка с четвёртого этажа выводит на прогулку подобранных дворняг. Их воспитанием никто не занимается, они ошалелые, дурные, шуганые, истеричные, но их слышно раз в сутки — только по утрам. На тётку находит где-то дважды в месяц, может быть, это фазы Луны. Тогда она выглядывает из квартиры и слушает, когда хлопнет за любым входящим подъездная дверь, и обливает его неразборчивой руганью.

Выходя курить к подъезду, я здоровался со всеми. Местный бизнесмен Петрович всегда энергично отвечал своим суржиком и даже добавлял что-то про погоду. Он держит ларёк у подземного перехода и овощную палатку за ним, где через смену торгует его жена. У них живёт внук лет десяти, которого никто из нас с Наташей ни разу не видел без еды в руке — яблока, мандаринки, йогурта, печеньки. Всё, что несъедобно, он бросает, где по ходу на это натыкается. У подъездной двери — обёртку от печенья, на наш коврик — мандариновую кожуру. К соседке — огрызок яблока. Пухленький такой засранец.

Переехав в новый дом, я задумался, что же мне нравится больше: курить на «балконе для курения», где до тебя никто не доёбывается, подъезд с консьержем, как на Бажана, Чавдар или Голосеевской, или тишина под окном? Всё — такие новые, забытые за три года ощущения, что мне к этому ещё привыкать и привыкать. А не забыть утра на Голосеевском проспекте не дадут сороки. Но я очень рад, что съебался из той пятиэтажки, которую в Фейсбуке называл #ДомВысокойКультурыБыта.

11.04.2018

Петербург

Татьяна Мэй спросила: «что возникает в вашем уме при слове „петербуржец“?».

Первый раз я увидел Петербург в восьмом классе. Это была школьная экскурсия тридцати-сорока малышей, которые ещё не знали, как нужно себя вести в другом городе, особенно если это Петербург, и отродясь не пробовали спиртного. После того как культурная программа наконец закончилась и началась свободная, я попросил одного из учителей свозить желающих на станцию метро «Ломоносовская» — потому что её строил Довлатов. Кроме меня желающих набралось человека два, которым не хотелось проводить оставшееся до поезда время с другой, скучной училкой. Станция никого не впечатлила — самого Ломоносова убрали почти сразу же после открытия, дух работяги Лихачёва и пижона Цыпина, если и был, то давно выветрился. Остался один облицовочный камень. А где-то на обратном пути я потерялся в метро и поехал, испугавшись большого незнакомого города, ждать группу на вокзал.

В следующий раз я оказался в Петербурге, округлим для ровного счёта, через десять лет. Мы поехали туда вдвоём, это было наше первое романтическое путешествие. Для двух влюблённых подростков Петербург образца две тысячи второго был, наверное, самым романтичным местом на свете. Конечно, мы фотографировались на лестнице с фонтанами в Петергофе, но мне больше запомнились титаны на Миллионной улице.

Ещё через два года я поехал туда уже один. С этого года начался и уже до моего отъезда из России не прекращался мой самый любимый — пьяный Петербург. Город рокабилли-клубов на Маяковского, «кругляков» с водкой из холодильника, бешеных азербайджанских таксистов и всё-таки разведённых на ночь мостов, предрассветных гуляний, бесконечного смеха, потому что всем примерно по двадцать три, а ресурсы организма поистине безграничны.

Я совсем не был хиппи и с позиции юного деловитого москвича смотрел с удивлением на то, как мои петербуржские товарищи забавляются жизнью, балансируя на её краю — столько на моих глазах всего было выпито, а кем-то — скурено, съедено. Это был двадцать первый век, и это была новая питерская интеллигенция — молодые, насквозь циничные, остроумные парни, их спутницы-девчонки, которые, по-моему, всегда были на вторых ролях, потому что на первом месте была выпивка и песни. В них всех была какая-то бесшабашная обречённость, потому что «в этом городе, Пабло, кроме выпить, больше нечего делать». Ну то есть делать-то было много чего, и все они так или иначе кое-как и кое-где работали, но это был город с наследием «Зоопарка» и «Кино», в этом городе родились группы «Кафе» и Billyʼs Band, и эти мои следующие, округлим для ровного счёта, пять лет постоянных наездов в Петербург были спасением от душной московской суеты.

Вся романтика моего пьяного Петербурга, если сжать её до одной песни — это песня «Оторвёмся по-питерски». Её стали крутить по радио, когда я уже несколько лет зимой и весной грезил из Москвы об этом унылом питерском лете, потому что в двадцать три «летом можно гулять круглосуточно, да и ты свободна практически» — так оно и было, и Билли, конечно, знал об этом, потому что компания-то была одна и та же, только я там был гостем, а он — у себя дома.

Киевской тёплой весной я вспоминаю, как мы тогда без курток — повезло с погодой! — бродили по набережным (у нас это называется «водить козу»), и пьяные музыканты из рокабилли-баров, волоча на себе гитару, кричали что-то глупое, смешное и будто бы гениальное, а мы все смеялись в голос, потому что какое же это счастье-то — идти вдесятером по Инженерной, а магазины открыты всю ночь, и нет никакого запрета на продажу спиртного, и город пуст, чист и свеж, и пахнет липами, и нет войны, и гопоты, и только таксисты мчатся, пока мосты не развели.

24.03.2018

Работяга

Скрипя снегом на нерасчищенной дороге, я подъехал к девятиэтажке в глубине Харьковского массива. Поднял козырёк, и февральское солнце залезло в салон через лобовое стекло. Не надевая шапку, вышел из машины. В уши ударила тишина спального района, совершенно пустого днём. Я знал, что домофон не работает на вызов, и после телефонного звонка ждал покупателя у подъезда. В продетом через руку пакете охлаждались большая смородиновая и маленькая перцовка. Вынул из портсигара скрученную дома папиросу и закурил, наслаждаясь тишиной после изматывающего своим шумом Голосеевского проспекта.

Мимо меня в подъезд вошёл мужик, держа в руке рыжую молчаливую собачонку. Через секунду показался ещё один и шёл прямо ко мне. «Сигарет нет, денег тоже», — подумал я.

— Извините, вы киевлянин? — спросил он.
— Более или менее, — уклончиво ответил я и приготовился ответить, что этот район я знаю плохо. Но дело было не в районе.

Если верить его рассказу, то начало истории выглядело отвратительно шаблонным: строитель, рабочий, турнули с объекта, не заплатив. Сам откуда-то с Донбасса, помощи ждать неоткуда — родителей нет, с женой развёлся. Вернуться не на что, да вроде и не это главная задача.

Тут, запищав, открылась дверь, и из-за неё выглянула женщина в накинутом пальто — за мной. Я извинился и юркнул с ней в подъезд. Немытый, с запахом немолодого уже дома, с грустной синей краской на стенах. Мы обменялись пакетом и деньгами, я поискал на всякий случай в кармане лишнюю двадцатку и не нашёл. Да и мужик наверняка за это время ушёл искать кого-то посговорчивее.

Но нет, когда я вышел, он сидел на лавочке и смотрел на меня. Встал и продолжил свой рассказ.

Я переминался с ноги на ногу и прикидывал, где смогу найти туалет по дороге к следующему покупателю. Голова без шапки начала остывать. Мужик рассказывал свою историю во всех подробностях: названия городов в Донецкой области по дороге к его дому, о своей встрече с полицейскими, которые посоветовали ему, чего лучше избегать («На вокзале не ночуй — охрана выгонит», «Попуткой не добирайся — замёрзнешь, пока будешь ждать»), купили горячего чая в ближайшем ларьке и дали таблетку парацетамола.

Всё это случилось буквально вчера. Ночевать было негде. Деньги закончились. Ночь он провёл неизвестно где — видимо, на улице, переходя от одного шалмана до другого в поисках хоть какой-то работы, чтобы было чем заплатить за ночлег в хостеле. «Давайте, говорю, вам хоть снег почищу, а они: вы бы вчера приходили, мы уже всё почистили». Кто-то сжалился над ним, и за ночь он набрал одиннадцать гривен. По совету таксистов под утро он отправился к «Макдональдсу» на «Харьковской» — погреться и посидеть. Охранник принёс ему чаю и отмахнулся от протянутой десятки. Через час после открытия, когда в «Мак» стали заходить первые посетители, его попросили уйти.

Мужик был одет по-рабочему, но не как бродяга. Выглядел трезво. Рассказывал чуть сбивчиво, но я от людей, получше него устроенных в жизни, порой слышал такой сумбур, который говорил явно о сильном разладе в голове, что у этого с головой уж точно было всё в порядке. А если поверить, что он ночь не спал и скитается по спальному району в поисках хоть как-то честно заработать, что ему не с кем поговорить, то держался он молодцом.

Я переминался с ноги на ногу и вспоминал, как уже один раз сильно опоздал к покупателю, куда мне надо было ехать сейчас. Мужик же и не думал заканчивать. Ещё минут пять назад я перебил его, сказав как можно более приветливо:
— Вы мне всё это к чему рассказываете?

Он отвёл глаза в сторону, подсчитывая, и ответил, снова взглянув на меня, что ему нужно сорок четыре гривны на хостел — одиннадцать у него уже есть, ночёвка стоит пятьдесят, и пять он хотел бы оставить то ли на чай, то ли на лапшу.

Я протянул пятьдесят. Мужик попросил мой номер телефона, чтобы положить мне их, когда они у него появятся. Я сказал что-то вроде, что ему они нужнее. Он сжал купюру в кулаке вчетверо и не сразу сунул её в карман.

Он рассказывал, что умеет, а что нет, что он плиточник, шлифовщик, облицовщик, что делает всё, кроме сантехники и электричества, рассказал, как правильно красить и класть лак, как хотел искать подработки на вокзале, но таксисты его отговорили, объяснив, что там своя банда; что хочет пройтись по дачам, может, там кому что будет нужно — «только бы мороз поутих». Что хочет дойти до хостела, согреться, принять душ и выспаться — хотя бы до половины двенадцатого, когда ему нужно будет уходить, потому что начнутся следующие сутки.

Он не врал, я думаю. Он смотрел в глаза, не юля, не рыская воровато взглядом вокруг — здоровый и крепкий мужик, которому просто глупо не повезло, который пытается честно заработать себе на ночлег и на неделю вперёд — «один прораб мне сказал: деньги нам дают раз в неделю, так что ж я, тебя буду неделю кормить?». И я теперь жалею, что не взял у него номер телефона — вдруг кто-то смог бы ему помочь, ведь Фейсбук большой.

Через час, уже возвращаясь домой с Героев Сталинграда по Гаванскому мосту, я вспомнил, что в пятницу мне нужен будет грузчик — закинуть ящики на Десятинную. И я, конечно, знаю, кому позвонить, но сейчас хотел бы позвонить этому мужику.

Увидите на «Харьковской» приличного мужика в чёрной куртке и тёмно-зелёных плотных штанах, с чёрными глазами, умным и честным взглядом — помогите ему, если я так глупейше стормозил. Его зовут Игорь.

27.02.2018

Бешеный балалаечник

На выходе из метро «Голосеевская» в сторону гостиницы «Мир» на прохожих нападает бешеный балалаечник. Долговязый, худой парень с длинными волосами, похожими на мягкие сосульки, и профессиональной балалайкой. Футляр от неё, обшитый бордовым бархатом, лежит у него в ногах и принимает купюры любого номинала и брезгливо — монеты.

До этого у нас на раёне с балалайкой выступал только местный дедушка — божий одуванчик. По вечерам он стоял в переходе на «Демеевской», с пакетом для денег на левой руке, и часами тренькал на трёх струнах что-то без мотива, просто трень-брень. Если вечером мне нужно было идти на «Демеевскую», я клал в карман лишнюю десятку — на случай, если встречу дедушку. Где-то с полгода дедушка перешёл на свирель — может, оно, конечно, балалайка уже от старости не может выходить из дому, но мне хотелось бы думать, что дедушка отказался от неё как от инструмента из русского мира.

И тут на соседней станции завёлся бешеный балалаечник.

У него агрессивная манера игры и встроенный датчик движения. Пока в переходе никого нет, он застывает в standby, сжав гриф и занеся руку над струнами. Как только со стороны стеклянных дверей к гостинице «Мир» заворачивает ничего не подозревающий пассажир, балалаечник оживает и обрушивает на бедолагу аджитато. Бабушки вздрагивают, мужчины напрягаются и ускоряют шаг. Кофр, раскрыв пасть, мигает, как купюроприёмник, огоньками, но к нему боятся подходить. Бешеный балалаечник, наверное, играет в студии хард-рок, ему бы сюда педаль эффектов, чтобы балалайка звучала не хуже Хендрикса, но тут переход и мирные бабушки.

Он мотает головой влево и вправо, как заведённый ключом механизм, вращает глазами, пытаясь сцепиться взглядом, но все прячут глаза в плитку под ногами, вжимают голову в плечи и выбегают на свет божий. Балалаечник замирает, пока из перехода не выйдет новая жертва. Это я несу посылку в «Новую почту», но я его уже не боюсь — сто раз видел.

20.02.2018

Лампочка

Дилинь-дилинь.

Я недавно просыпался попить воды и знаю, что ещё нет восьми часов.

Дилинь-дилинь.

Вчера у нас закончилась ярмарка «Всі свої», мы усталые приползли домой, а воды нет.

Дилинь-дилинь!

Наверное, это сантехник из ЖЭКа. Он пришёл сказать, что всю ночь они старались, устраняли аварию, чинили, чтобы утром дать нам воду, что вот вода есть, проверяйте.

Дилинь-дилинь! Дилинь-дилинь!

Нет, это, конечно, никакой не сантехник, потому что делать ему не хуя передо мной отчитываться. Это наша соседка напротив, потому что только она настолько бестактная, что может трезвонить в чужую дверь, потому что сама не спит. Такое уже было однажды по какому-то пустяковому поводу и в такую же рань.

— В дверь звонят, — тронула меня Наташа.
— И я, кажется, знаю кто, — ответил я одеваясь.

Дилинь-дилинь!!! Дилинь-дилинь!!!

Чёрт, ботинки на коврике. Пустой ящик. «Ашановская» сумка. Как же пробраться-то.

Дилинь-дилинь!!! Дилинь-дилинь!!! ПИЗДЕЦ-МЫ-ВСЕ-ГОРИМ-АНТОНОТ-ТОЛЬКО-ТЫ-МОЖЕШЬ-НАС-СПАСТИ!!! Дилинь-дилинь!!!

На пороге стояла соседка и протягивала мне лампочку.

— Это лампочка.

«Винни, я принёс тебе синюю краску», блядь.

— Вкрутите.

Предыдущая лампочка на нашем этаже продержалась недели две. Я вкручивал её, когда соседка возвращалась с работы. Она сказала, что у неё есть лесенка и лампочки, но она боится туда лезть. Я сказал, что у меня тоже есть лесенка и я не боюсь.

Глупо было ругаться, если тебя уже всё равно разбудили. Но замалчивать, что мне не нравится подрываться ни свет ни заря и бежать принимать её ёбаные лампочки, я тоже не стал. Соседка фыркнула и ушла на работу, возмущённая людской неблагодарностью.

Боже, как же меня заебал этот #ДомВысокойКультурыБыта со всеми его алкашами, бомжами и ебанатами. Хорошо, что скоро мы отсюда съедем.

05.02.2018