phenergan and diarrhea how to get generic provigil is sominex a blood thinner phenergan im dose for sedation

Ненавидящий человек дождя

Самое уютное место, когда идёт затяжной дождь, нудный и бесхарактерный, как инди-рок, это кресло у балкона.

В руках айпад с книжкой, на ногах тёплые носки, сверху торшер, внутри чай.

Слышно, как снаружи капли бьют по карнизу, и видно, как мокнут машины во дворе. А ты в домике.

Кому-то, может, и не так важно быть в домике в этот момент. Кому-то может быть вообще по фигу, льёт сверху или нет — есть дела, и это важнее погоды.

Сегодня оказалось, что для меня нет ничего важнее дождя. Вернее, нет ничего важнее, чтобы его не было. Вечером, разбирая всё говно прошедшего дня, я удивился, поняв, что вообще-то ничего ужасного не произошло. Весь день мне казалось, что всё, абсолютно всё идёт по пизде. А это просто весь день на меня сверху лило.

Мальчик Антоша, сорок лет. Ненавидит дождь.

Сотни раз, раскрывая зонт у подъезда или с удивлением глядя на струящуюся улицу через дворники и сквозь шум обдува, я подбадривал себя: ну как-то же они все работают! Автобусы ездят, экспедиторы что-то развозят, люди вон идут куда-то, одному тебе дождь — это катастрофа, ну что за блажь.

И до сих пор не понимаю, что заставляет их всех выходить под капающую сверху воду, будто если не выйти сейчас, то мир остановится.


Началось всё в сухое и местами даже солнечное воскресенье. Я посмотрел погоду на завтра, увидел дождь стеной с утра до вечера и представил, как я поеду утром в центр на важную доставку по всей этой мерзости. Сердце сжалось, и я попробовал перенести доставку на выходной и любой другой адрес, хоть за город. Сначала договорились, а ближе к вечеру всё-таки сорвалось.

Не удастся описать всю гамму чувств, переполнивших меня в понедельник утром, так, чтобы никого не обидеть. Все кругом в той или иной мере были виноваты в том, что мне сейчас надо выйти под дождь, раскрыть зонт, добежать до машины, уехать в центр, там чёрт его знает где парковаться, шлёпать по лужам, тащить тяжёлую коробку, ждать под домофоном, пока на тебя сверху будут литься тонны воды, и плюхнуться обратно в машину, униженному, как мокрая курица, чтобы в этом гадком виде поехать на работу. И вечером всё опять, только в обратном порядке.

Я вообще понимаю котов, которых засовывают в ванну мыться. Чуваки, я с вами.

Наташа попросила на обратной дороге заехать в «Ашан». Успев отойти от дневной пытки, я вышел с работы и увидел, что опять моросит. С рыданиями и проклятиями я засунул коробки в багажник и поехал в Киев.

На трассе дождь припустил до ливня. Я включил самый частый режим дворников и радио погромче. С этого момента все водители начали вести себя, как идиоты. Видимо, дождь сказывается не на одном мне.

Подъехав к «Ашану», я встал напротив, выключил двигатель и загрустил. Я смотрел на магазин и понимал, что не выйду. Что нет той силы, что заставила бы меня выйти, раскрывать под дождём зонт, открывать багажник и идти ко входу. Но кому объяснишь, что ты не заехал в магазин, потому что шёл дождик?..

В «Ашане» люди сновали перед моей тележкой, как слепые котята. Но как очень общительные котята, которым мама на рождение подарила по телефону, и теперь они все друг другу звонили, останавливались как вкопанные, искали телефоны в карманах и сумках, отвечали на звонок и радостно друг с другом пиздели.

На выходе моя агрессия по стобалльной шкале была где-то на ста тридцати. Дождь шёл не переставая.

Поэтому когда на столике самообслуживания в почтовом отделении у меня выскользнула посылка, я даже не удивился. Всё буквально валилось из рук.

Пол тут же забрызгался красными каплями. Из коробки вытекала чёрная смородина. Всё произошло так быстро, что создалось впечатление, будто бутылка лопнула ещё в воздухе от моей разрушительной энергетики.

Я метнулся к урне, выхватил оттуда полиэтиленовый пакет, который прямо ждал меня — такого он был подходящего размера. Коробку удалось нейтрализовать.

Дождь прекратился.

Меня тут же отпустило.


Если бы я был маленьким и надо было бы выйти куда-то под дождь, а я сказал бы, что сами идите, а я не пойду, родители наверняка просто надели бы на меня сапожки, куртку с капюшоном или плащ-дождевик и выпинали бы в открытое море. Может, однажды так и было, не помню.

Тем клёвее быть взрослым. Потому что если в следующий дождь мне скажут: «Антоша! Тебя расстреляют, если ты сию минуту не выйдешь!» — я ответил бы томным, чуть слышным голосом: «Расстреливайте, делайте со мною, что хотите, но я не выйду».

Извините, в сезон дождей мы работаем с перебоями.

Осторожно хрупкое

На «Новой почте» у девушек-приёмщиц есть свои любимчики, а есть просто клиенты, которых много и которые тупят. Любимчикам они говорят: «Ну давай», а у остальных спрашивают последние четыре цифры. Я из вторых.

Однажды, принеся посылку в случайное отделение и отстояв под вечер очередь, я попросил наклеить на коробку «рюмочку» — знак того, что внутри хрупкий груз.

— Что там у вас? — строго спросила операторка.
— Да так, ничего, — замялся я. — Бутылки…
— Как они упакованы?
— Да никак! Вообще никак не упакованы, лежат в коробке три бутылки, проложены куриными яйцами, чтоб не звенели, и только попробуйте их разбить! — хотел было закричать я, но вместо этого затараторил что-то про пупырку, обёрточную бумагу, картон и тщательность.
— Я должна убедиться, что упаковка соответствует, — отрезала операторка таким тоном, с которым не спорят.
— Заклеивать будете сами, — осмелел я.

После этого я решил, что все операторы такие, и ни у кого больше не просил «рюмок». Просто хорошо паковал посылки и сдавал как есть.

Я езжу на «Новую почту», как на работу. Хотя чего удивляться, это моя работа и есть.

Каждый день я вижу одних и тех же девушек-операторов, помню, у кого где рабочее место, и стараюсь шутить с ними, чтобы они привыкли, что я не какой-то истукан с посылками, а живой человек. Ничего не помогает.

Но стоит войти какому-нибудь их знакомому, например, Виталику или Олегу, как все расцветают. У Виталика в руках бумажка со списком на двадцать отправок: телефоны, адреса, «Винница, пятое, назад тысяча пятьсот двадцать» и так до бесконечности. Олег предлагает пойти с ним пить кофе из автомата «Якобс».

Я давно заметил: чем глупее ведёт себя человек, тем шире девушки ему улыбаются.

Вот что он им сделал, что они ему так рады? Подарил летнюю резину? Привёз моток электрокабеля в цвет платья? Хорошенько оттрахал мозг двадцатью отправками, потому что не умеет создавать их сам?..

Только одна узнаёт меня глазами и здоровается как с тем, кого узнала. Она не так давно там работает и ещё, наверное, не успела возненавидеть всех.

Мимо неё как раз и проходил тот, кого я считаю начальником отделения.

Во-первых, у него бейджик. У мужиков со склада, откуда он появляется, нет.
Во-вторых, у него другой взгляд и походка.
В-третьих, он разговаривает осмысленными фразами.
В-четвёртых, его слушаются.

— Эти готовы? — спросил он девушку-оператора, кивая на мои коробки. Услышав, что да, вернулся забрать их. Взял верхнюю, потряс. Убедился, что там то, что он ожидал. — О, слышишь? Жидкость. Значит бьющееся. — И посмотрев на меня: — Да? — Я кивнул. И снова ей: — Налепи «рюмочки», а то мы можем по жопе получить, если побьётся.

Меня это даже немного задело. Я мастер упаковки своих бутылок.
— Я так хорошо всё пакую, что никто ничего не получит. Ещё ничего не билось, — заметил я.

Он взглянул на меня и еле заметно хмыкнул из-под маски.
— Конечно, потому что я на них «рюмки» клею.

Тут я остолбенел. Ах вот в чём дело.
— Вы?!
— Я.
— Вы каждый вечер отлавливаете мои посылки и клеите на них «рюмки»?!

Он пожал плечами, что-то вроде: «работа такая».

— И вы знаете, какие надо ловить?!
— ДА.

То есть все эти месяцы, если не сказать годы, я каждый вечер сдавал в отделение упакованные посылки, а высший разум перехватывал их, проверял, что они опять от меня, вздыхал и клеил «рюмки», не говоря мне ни слова, хотя видел он меня за всё это время не раз и не два.

Мне стало стыдно. Я долго и обстоятельно извинялся, так, что все девушки поняли, что на кофе со мной не сходить и летней резины от меня не дождаться.

На следующий день я заказал в магазине наклеек две тысячи стикеров «Обережно крихке».

О дивный новый мир, мать его

С досадой я смотрю, как через неделю почти половина книг из моего списка в библиотеке Mybook станет недоступна для чтения, потому что они перейдут из стандартного тарифа в премиум. Спасибо, Олдос Хаксли!

К «Майбуку» я привык год назад. Примерно тогда подруга Аня вскользь упомянула — это девушка-вихрь, от которой месяцами нет ни строчки, ни вздоха, потом она врывается в Фейсбук с длинным постом, чего успела сделать, прочитать, увидеть, понять, выучить за это время, и уносится за новыми знаниями — что есть такой аналог «Букмейту».

Я зарегился, огляделся и подумал, что Аня большая молодец, раз может выкроить время на чтение, ну а я пока в сторонке постою — подожду, когда график наладится.

Тут даже маг-прокрастинатор скажет, что ничего само не наладится, пока я силой не впихну в вечерний отдых час на чтение.

А впихнуть очень хотелось, потому что я помнил, какое удовольствие приносило чтение когда-то давно.

Подписку на год я купил после письма с промокодом на скидку в 33%. Отпираться дальше было уже совсем бессовестно, надо прочитать хоть что-то, а там, глядишь, затянет.

Долгое время шло ни шатко, ни валко. При этом у «Майбука» оказался огромный плюс перед пиратскими библиотеками: удобная каталогизация. Не надо было с фонариком рыскать по сайтам с FB2-файлами, скачивать себе и закачивать в аппку. К слову, из-за такой же простоты я перешёл от собранных вручную по торрентам сотен альбомов на жёстком диске домашнего компьютера на премиум-подписку Google Music, которую можно слушать в том числе в машине.

В «Майбуке» удобно накидывать себе знания наперёд в личный кабинет. Если упоминание неизвестной книги где-нибудь в ленте вызывало интерес, я искал её в «Майбуке» и добавлял в избранное. В какой-то момент список разросся до нескольких десятков произведений, и один взгляд на него вызывал приятную эмоцию — предвкушение того, что когда-нибудь я это всё прочитаю.

Но понятно же, что жизнь не могла долго оставаться такой безоблачной и уютной.

В конце февраля администрация объявила, что правообладатели что-то там передумали и теперь множество книг из стандартной подписки переходит в премиум. Но поскольку переводить их в один момент было бы совсем скотство, то мы, дескать, договорились о переходном периоде в три месяца. (Не знаю, насколько это было правда или лишь желание подстегнуть продажи премиум-абонемента.)

О-хо-хо, подумал я, за три месяца надо постараться прочитать всю премиум-часть моего списка, с чего бы начать?

И очень удачно начал с «Не отпускай меня» Кадзуо Исигуро. В переводе Леонида Мотылёва — это важно (хотя другого перевода у неё, кажется, и нет), потому что есть мнение, что той жадности, с которой я проглотил эту книгу, я обязан не столько сюжету, сколько русскому тексту. Прочитанная незадолго до этого «Анна Каренина» не произвела на меня такого впечатления, хотя от чтения АК я получил тоже большое удовольствие. Я возвращался домой с работы в предвкушении ужина и времени после него, когда можно будет усесться за айпад и читать Исигуро-Мотылёва.

Мне вообще последние несколько месяцев везло — я осознанно выбирал хороших переводчиков вроде Виктора Голышева, и это везение меня разбаловало, я был уверен, что у меня появился дар интуитивно выбирать хорошие книги.

До конца переходного периода оставалось почти три месяца, и я с лёгкостью взялся за «О дивный новый мир» Олдоса Хаксли.

Первые несколько дней я не понимал, что случилось. Почему свет померк, а жизнь опротивела?

Потом понял, конечно, что дело в «Дивном мире».

Особенно после Исигуро.

Читать пару Хаксли-Сороку после Исигуро-Мотылёва было как вместо папируса вытирать попу глиняной дощечкой.

За два месяца айпад покрылся пылью и разрядился в ноль.

Однажды после ужина я спросил Наташу:
— Давай, — говорю, — сериал какой-нибудь досмотрим, что мы там начинали?

Потому что я был готов смотреть что угодно, только бы не браться за эту мутотень.

— А ты ж там читал вроде что-то? — спросила Наташа, которая привыкла видеть меня после ужина с айпадом и ничего не подозревала.

Я вздохнул и признался:
— Я не могу это читать. Это уныло, неинтересно, наивно и в две тысячи двадцатом году просто глупо.

Наташа не поняла:
— А почему ты её не бросишь?

Хороший вопрос. Почему я, взрослый мужик, никому ничего не должный, не могу бросить опостылевшую книгу, написанную сто лет назад для современников?

Что это за блок, который даже в таком возрасте не даёт прекратить то, что мне не нравится?

«Я уже достаточно взрослый человек, чтобы не делать то, чего не хочу», — говорю я, чтобы встряхнуть самого себя, когда под гнётом привычки, странных условностей и загадочного «надо» (кому? зачем?) продолжаю совершать не нужное мне действие и страдать. И отпускает.

Опустило и в этот раз.

Спасибо, Олдос, спасибо Осия Петрович. Чтобы сняться, перекрываюсь детской книгой «Бабушка велела кланяться и передать, что просит прощения».

А вас не прощу.

Совы-жаворонки

В бунтарской юности я был убеждённой совой.

Хотя когда в квартире спаренный телефон и несколько часов занимать линию можно только по ночам, то тут поневоле станешь совой.

(Тест: «Ужаснись, насколько ты старый, если ты знаешь, что можно делать с телефонной линией по ночам несколько часов».)

Но вряд ли дело было только в диалапе, его я приплёл сюда просто как воспоминание из детства, у меня вообще в задуманных наперёд постах много будет отсылок к себе двадцатилетней давности; видимо, возраст уже подошёл, когда собой двадцатилетним можно не только стыдиться, но уже и местами умиляться.

То была, конечно, дань подростковой культуре, потому что рано вставать — это признак старости, рано вставали только дедушки, бабушки и папа. В пику надо было ложиться после двух, спать по десять часов до полудня, когда удавалось, тоже, наверное, считалось бунтарством. Ну или признаком всё ещё растущего организма.

Что и когда пошло не так? Ведь я ещё помню, как у меня под окнами появлялась гимназия «Киевская Русь». Это был 2011 год, Киев, Осокорки, я сидел без работы, и каждое утро в восемь часов, что бы ни происходило накануне, а происходило, как правило, одно и то же, мой утомлённый похмельный сон прекращала строительная техника. Как часы: если сквозь закрытые окна проникло столько адского звука, что спать дальше не выйдет, значит уже 8:10.

То есть в тридцать с небольшим просыпаться в восемь утра было ещё дикостью. ОК, запомним.
Могу предположить, что перед тем, как зазвонит будильник, чтобы вставать и идти на работу, спится особенно сладко, какой бы это час ни был. С шестнадцатого года я сам себя лишил привилегии ходить в офис, где всю ответственность за твоё жизнеобеспечение несёт работодатель, а тебе надо лишь страдать и получать за это деньги. Я мог просыпаться когда угодно, потому что не было ни одного дела, которое было бы необходимо выполнить к восьми утра. (Примечательно, что если такое дело и находилось, то выдумывал я его себе сам, и поэтому выполнять его было в моих интересах, и делал я это охотно.)

Кажется, прошлым или позапрошлым летом это началось. Ага, здесь, на Демеевке.

Мы не закрываем дверь в спальню на ночь, а в кухне до сих пор нет занавесок, и весеннее солнце, освещая кухню, отражается от белой стены и зайчиком светит мне прямо в лицо, стоит повернуться ему навстречу.

Так я начал вставать в семь.

Ну то есть я открывал глаза, смотрел на белую стену в коридоре и думал, что если там уже так светло, то можно вставать и начинать делать что-нибудь созидательное. Приятно делать что-то созидательное, когда ты входишь в строгий и тихий кабинет, а у тебя под окном ярко-зелёная каштановая аллея.

Потом организм уже сам запомнил, что летом рано светает и вставать в кайф. И каждый день начинается одинаково прекрасно, пока его кто-нибудь не испортит. И к тому же кто ж его знает, сколько там впереди таких дней.

Но это я уже загнался, кажется. Мне же не восемьдесят, в конце-то концов.

И даже обидно, что зимой светает поздно, вылезать холодно, да и о каком созидании можно говорить, когда вокруг зима. Спи давай, хорош ворочаться.

Фейсбук-дневник

А что если попробовать в Фейсбук писать, как в дневник? То, что в ЖЖ пятнадцать лет назад называлось «лытдыбр». Там писать о том, что произошло за день, считалось делом недостойным, потому что ЖЖ в начале двухтысячных оккупировали русские мыслители, и это была платформа для публицистики, а если тебе, дескать, нечего сказать, кроме того, что ты суп сварил, то вали в Лирушечку и щебечи об этом там.

Фейсбук из смеси публицистики и Лирушечки сэволюционировал в платформу всеобщей ненависти и оскорблённых чувств, причём ненависти такой кристаллизированной, очищенной от сентиментальных примесей, как кокаин в фильмах про гангстеров, что даже я, ворчун и ненавистник, признался себе, что мне сказать больше нечего, я мелок и романтичен, а в обществе уже совсем другие запросы. Тут хроники пробитого дна, горящие глаза и пылающие афедроны, охота и эшафот, а не презрительный взгляд свысока на глупую рекламу и некрасивый балкон. Я не умею ненавидеть так складно и последовательно, у меня это эмоциональная вспышка, а не регулярный труд, я непрофессионал.

Пару лет назад моя подруга Мара объявила месячный челлендж что-то вроде «ни дня без строчки» и писала обо всём, что думает и видит. Там было и про птиц за окном, и о войне на границе, о книгах и переживаниях, о родственниках, болезнях, мигрантах и Киеве. Фейсбук не лез со своими алгоритмами и каждый день показывал новый Машин пост, а я каждый раз ставил лайк, потому что именно таких рассказов мне не хватало в ленте, такого настроения и такого владения словом.

Мне казалось, что стоит писать только о том, что происходит, а у меня ничего не происходило, и я со своей писаниной сошёл на нет и почти выпилился из Фейсбука, а у Маши в общем-то тоже ничего особого не случалось перед глазами, зато постоянно что-то происходило в голове, и у неё есть навык и большое умение это высказать словами, но Маша переводчик, а я был редактор, а стал ремесленник, и ежедневной практики управлять словами, как в газетах и журналах, у меня теперь нет, а её не хватает, и я по ней скучаю, хотя, может, скучать-то и не надо. Собственно, о чём скучать — о той работе, от которой я сбежал? Может, скучаю по привычке? В конце концов не все обязаны владеть искусством расставлять слова, или я скучаю, потому что это была ежедневная зарядка для мозга, а сейчас одна сплошная разрядка?

В общем, я попробую что-то недлинное писать каждое утро, по крайней мере, мне этого хочется. Непонятно, правда, что делать с политикой, потому что стоит упомянуть хоть одну фамилию, как я опять скачусь в любительскую ненависть, а демонстративно её игнорировать тоже не выход, потому что она вокруг и мы пока ещё можем на неё влиять. Буду учиться у жены резкости формулировок без желания смерти всем, о ком пишут в новостях.

Щаранский и Хржановский

Вчера на «Украинской правде» вышло интервью Натана Щаранского, которое у него взяли Сакен Аймурзаев и Севгиль Мусаева. Щаранский возглавляет наблюдательный совет мемориального центра «Бабий яр». О скандале с художественным руководителем центра Ильёй Хржановским слышали уже, наверное, все. По крайней мере для тех, кто в курсе этой истории, я тут, забравшись на табуреточку, и выступаю.

В конце апреля более восьмидесяти деятелей культуры написали открытое письмо Щаранскому и членам набсовета с призывом уволить Хржановского. В тринадцати абзацах они расписывали, что Хржановский ебанутый, и перечисляли, какие кадровые и репутационные потери уже понёс мемориальный центр за последние полгода — с того времени, как Хржановского назначили худруком «Бабьего яра».

В этих тринадцати абзацах не было сказано главного: увольте, пожалуйста, Хржановского не потому что, как вы могли бы предположить, он ебанутый, а потому что он русский, а Россия за последние шесть лет принесла Украине столько горя и вреда, что ну его на хуй вообще всё русское, которое, сука, лезет и лезет к нам, и никак это не остановить.

Но почему-то деятели культуры не назвали вещи своими именами, а начали объяснять Щаранскому, что у Хржановского не в порядке с головой, и только на этом основании он будет вредить делу.

Возможно, деятели культуры заигрались в толерантность, потому что на седьмом году войны с Россией не сказать прямиком: «Русский — значит на хуй», а вместо этого выдумывать какие-то злодейства — на мой взгляд, странный способ прекратить русское вторжение в украинский мемориальный центр.

Щаранский, я очень на это надеюсь, не будь дураком, увидел, что ему завернули какую-то подлянку, и начал выкручиваться в интервью примерно в той же троллинговой манере, в которой на него наехали — когда все всем врут и все это понимают, и враньё уже дошло до абсурда, то любому участнику этого шапито, наверное, уже сложно прекратить это блядство, найти в себе силы и сказать, что король-то голый. Поэтому Щаранский начал троллить деятелей культуры. Мол, увольнять Хржановского элементарно не за что, потому что он ещё ничего не сделал. Ну, типа, вы же этого от меня хотели, да? Вы же не решились сказать, что выгоняйте Хржановского ссаными тряпками, потому что он русский?

Когда Сакен и Севгиль убедились, что с этой стороны оборону Щаранского не пробить, они наконец зашли с русской стороны: «Споры вокруг Ильи Хржановского и проекта в целом выявили несколько аргументов, с которыми сложно спорить. Один из них: в проекте российские деньги, деньги россиян по паспорту. Как ответите вы на эти упреки?».

Ну тут уже всё, казалось бы, припёрли к стенке, аргумент железный и крыть нечем. А вот и нет. Когда крыть нечем, достаётся козырной туз: «Because fuck you, that’s why!». Именно его Натан Борисович и достал. Дальше я читал и не верил своим глазам.

«Сказать, что деньги Фридмана и Хана – это деньги, которые идут на финансирование российской армии, – это абсурд. Альфа-банк – крупнейший банк в Украине».

Что-что?

«Аргумент, что люди, которые сделали свой капитал в России, не могут заниматься филантропической деятельностью в нашей стране – я это не слышал нигде – ни в Америке, ни в Европе, ни в Латинской Америке».

А в Украине? В Украине слышали, Натан Борисович?

«Я могу понять уникальность военной ситуации. Но как из этого можно сделать вывод, что поэтому все, кто так или иначе связан с Россией, не имеют права финансировать или делать благотворительный проект в Украине?».

Тут я упал со стула.

Шесть лет назад Россия напала на Украину, силой отобрала часть территории, превратила другую часть в бандитское квазигосударство, и это не считая десятков лет унижений и имперского презрения к завоёванной стране только лишь в двадцатом веке, НУ И ЧТО, У НИХ ТЕПЕРЬ ДЕНЕГ НЕЛЬЗЯ ВЗЯТЬ, ЧТО ЛИ?

И затем Страна.ua пишет со злорадством и торжеством: «Так вот, коллективное письмо культурных деятелей… не оказало воздействия на Натана Щаранского. Хм. Странно».

Видали, как Натан Щаранский, диссидент и глыба, уебал этих очкариков, а? Пыжылись, тужились чего-то, а он им такой: на хуй идите.

Ну что ещё можно от Страны.ua ожидать, они же типа такие объективные журналисты, ничью сторону не принимают, кроме правды. Придётся нам утереться, потому что правы же, сволочи.

Ха-ха, я пошутил, это не Страна.ua пишет со злорадством и торжеством, это мой бывший главный редактор Женя у себя в Фейсбуке пишет, без злорадства и торжества.

#ВсеЕбанулись

Ну или считайте, что все нормальные, а это я ебанулся, пропил все мозги уже. Меня такой вариант тоже устроит.

Сырники с джемом

В субботу Бабушка Вова Денисенко выложила, как она готовит сырники с шоколадом и вялеными бананами. С её подачи это стало отличной идеей, чем нам с Наташей позавтракать в воскресенье, тем более что в субботу вечером я приготовил новую партию лимонного джема. Рецепт бабушки Вовы выглядел уж больно сладко, и наш джем как раз должен был забрать шоколадную сладость на себя.

И вот как это было.

У индийского ресторана

В смоговой дымке рабочим утром машины с Набережного шоссе втискиваются на Дружбы народов.

У подземного перехода через дорогу от New Bombay Palace просят милостыню, допустим, мама с дочкой. Темноволосая смуглая женщина в круглых очках держит табличку с просьбой о помощи, к ней, схватив за локоть, привалилась детская фигурка в куртке с накинутым капюшоном и лицом в медицинской маске.

На парковке ресторана стоит тёмно-серый «рендж ровер». От него перед моим капотом переходит дорогу мужчина в тёмно-сером лёгком пальто и шарфе. Он сжимает в руке что-то розовое, похожее на десятку, только темнее. Складывает пополам, протягивает женщине с табличкой и что-то говорит ей. Белый фургон передо мной трогается, появляется место, мужчина поворачивается к переходу, я газую, он отдёргивается, а я развожу руками — извини, что не пропустил.

В этой истории каждый найдёт для себя что-то удивительное.

Когда я умру,
надеюсь, от старости, обоссанный, в своей кровати,
и даже если найдётся хоть кто-то, примерно ровесник, и прохрипит в Фейсбуке: «О, кстати!»,
пусть лучше он на этом и кончит,
без трагичных соплей и небес, что плачут,
не дайте ему впасть в маразм, уважайте чужую старость, иначе
на вашей могиле году в две тысячи семидесятом
поставят чётное количество лайков, разровняют лопатой,
подсыпят комментов: ушла, мол, вместе с вами эпоха.
Эпохи уходят, сменяют друг друга, а вам будет похуй.