Месяц: Август 2014

Одесские лажицы

— У тебя оладьи тоже с чем-то солёным? — спросила Наташа, когда нам принесли завтрак в номер.
— Нее, — промычал я, понимая, что опять что-то пошло не так.

Второй раз из трёх, когда мы приезжаем в Одессу, с нами случается забавная лажица.

В предыдущий раз мы пошли завтракать в «Закрома». Там мы ещё не ели, но про место читали всякое хорошее. Стояла жара — конец июня — и внутри никого не было, кроме управляющего и миллиона банок и баночек с консервацией до потолка. Посетители расселись на летней площадке.

— У нас сегодня заболел один повар, поэтому будет долго, — сразу предупредила официантка.

Мы кивнули. В конце концов, Одесса, воскресенье, зной, голоногие девчонки пьют по вечерам летние коктейли, звонко смеются и пахнут загаром — вот повара-то и подкосило.

Через сорок минут управляющий в пижонском пиджаке принёс нам первую баночку вяленых помидоров из закромов — в награду за ожидание. Наконец на столе появились блинчики с картошкой и ещё чем-то внутри. Я из начинки запомнил только картошку, потому что именно она хрустела на зубах льдинкой. О чём невзначай рассказал управляющему, когда он подошёл справиться, как у нас дела.

Управляющий попал в дурацкое положение. Во-первых, мы узнали, что картошка в блинчиках у них замороженная, как бы искренне он ни говорил, что это очень странно и что она должна быть свежей. Во-вторых, в любом случае чувствуешь себя неловко перед человеком, который пришёл к тебе есть, а ему даже не разморозили еду. Управляющий был симпатичный парень, а мы вовсе не хотели ругаться и грубить — потому что не одесситы.

— Несите ещё одну баночку, — рассмеялась Наташа.

Вслед за баночкой управляющий принёс счёт, в котором не было неразмороженных блинчиков. Мы оставили чаевые, потому что из дурацких положений надо выходить достойно, и у парня-управляющего это получилось.

И вот вчера солёные оладьи. Причём Наташа сама выбрала эту тарелку.

— Нее, — промычал я. — У меня сладкие. — И лизнул сахарную пудру.
— И варенье незабродившее? — уточнила Наташа.

Короче, одну порцию оладьев вместо пудры посыпали содой.

Портье, которому мы, выходя гулять, невзначай бросили про соду, очень вежливо попытался убедить нас в том, что мы ёбнулись. Разошлись, каждый оставшись при своём мнении.

Вечером портье нас ждал. В том океане извинений, которыми он засыпал нас с порога, можно было утонуть. К океану извинений прилагались уверения, что этого больше никогда не повторится, два магнитика и стоимость завтрака наличными.

Не ошибается тот, кто ничего не делает. Уметь признавать и исправлять ошибки — важное качество, располагающее к себе.

Зарядка умирает последней

— Я тоби перезвоню через дви минуты. Если ты мени не ответишь, я тебя убью! Скотина!

Она не затыкалась от автовокзала на Московской площади до самой Умани. Когда автобус тронулся дальше, первые десять минут мы думали, что завод, в конце концов, заканчивается даже у самого пиздливого человека. Но через десять минут всё началось снова.

Три года назад в летней, весёлой и пьяной Одессе мы с друзьями, расставшись на ночь, встретились за завтраком. Друзья степенно сидели за белыми столиками в кафе на пересечении Пушкина с Дерибасовской и трагически молчали в ожидании пива. Я оживлённо делился с ними подробностями минувшей ночи и планами на день. Наконец, когда я прервался, чтобы закурить, друг Кирилл негромко и серьёзно, взвешивая каждое слово, произнёс:
— Знаешь, есть такое психическое расстройство — силенсофобия. Это когда люди панически боятся тишины.

До Умани перед нами развернулась любовная драма «Загулявший муж». Перед отправлением Пиздливая позвонила своему мужику. По всей видимости, мужик в половину восьмого утра спал и спросонья проговорился, что ночевал не там, где от него ожидалось.

За Уманью сочувствующие узнали, чем нужно лечиться «сонечку» Пиздливой, простудившему горло холодной кока-колой в Макдональдсе, и много других бесполезных историй. Каждый новый звонок, а звонила она непрерывно, начинался с предупреждения абонента, что вот-вот у неё сядет батарейка. После восьмого предупреждения последний верящий в хорошее пассажир превратился в скептика.

Через пять часов непрекращающегося пиздежа телефон не выдержал. Пиздливая подозвала стюардессу и спросила, нельзя ли подзарядить в автобусе телефон.

— НЕТ! — закричал весь салон. Ну то есть мне хотелось бы, чтобы закричали все, но закричал я один.

Пиздливая махнула рукой — а-а-а, один раз живём! — и позвонила новой жертве.

Шёл шестой час телефонной связи. Ни один человек не отнял у неё телефон, не разбил его об пол и не выкинул в окошко. Никто её даже не обматерил. Это очень, очень подозрительное спокойствие. До Одессы эта сволочь может попросту не доехать.

Скойбеда в Крыму

На сайте «Комсомольской правды» с конца июля опубликовано 13 путевых заметок обозревателя Ульяны Скойбеды, как она этим летом с семьёй съездила на машине в Крымнашск.

(Изумительная сволочь Скойбеда уже 17 лет печатается в «Комсе», но известность она, конечно, приобрела лишь в мае прошлого года, когда написала: «Порою жалеешь, что из предков сегодняшних либералов нацисты не наделали абажуров. Меньше бы было проблем». Если не ошибаюсь, даже подлецу Сунгоркину, главному редактору, пришлось за неё извиняться.)

«Комсомолка» ловко поймала стиль, которым эффективнее всего объяснять русским людям, что американцы — враги, украинцы — фашисты, а Крым — их. Читать Скойбеду — это какой-то особенный мазохизм. Вроде и гадость, а интересно: ну что она ещё такого высрет? Чем удивит? С начала Майдана натыкаешься на русские новости, и кажется, что ничего уже не тронет, но Скойбеда изворачивается и стучит из-под самого дна.

Я прочитал полторы заметки из тринадцати, больше не смог, и ощутил в себе странное чувство: незамутнённой, чистой ненависти. Меня до этого только одна женщина могла до такого состояния довести, никому больше не удавалось. И вот опять.

«Я долго не могла понять, почему мне здесь, в Крыму, так хорошо, — пишет Скойбеда и потом поясняет. — Просто здесь до раскола Империи был пионерлагерь, и дельфинчик — стандартная черноморская мозаика моего детства. Я снова попадаю в свои шесть лет».

Когда мне было шесть лет, родители впервые отвезли меня на море. Я ничего с того времени не помню: ни корпусов дома отдыха, ни персиков с два моих кулачка, ни набережной, помню только вечер, фонари на аллее, ёжика в траве и запах самшита. Скойбеда тоже вспоминает свои шесть лет. Она — как лучшее время в своей жизни, я — как возраст, когда я узнал, как пахнет самшит. А лучшее время в моей жизни началось в 1991 году, когда ёбнулся проклятый совок, и длится до сих пор. И лучше с каждым годом. Вот она, разница в сознании. Не разница — бездна.

А эта дура пишет, словно пером себя ласкает: «Кормят — восторг. Первое, второе, компот, еще булка, еще персик, еще кефир… Все знакомое, качественное, советское. Я про аскетичный и советский Крым — заповедник, в котором выжили динозавры. Он — сокровище. Он уникален. Пожалуйста, пусть он таким и останется». Вот же мерзость.

Но потом я подумал: и вот чего я бешусь? Ведь кого из читателей «Комсы» на самом деле ебёт, как Скойбеде отдыхается в Крыму? Это же просто социальный заказ — как 32 года назад по такому же заказу Леонид Гайдай снял «Спортлото-82» про лотереи, которые никто не покупал. «Комсомолка» в виде дрочащей на Крым Скойбеды кричит: «Мужики, там, в Крыму — такой же ёбаный совок, который был, когда у вас ещё стоял на баб! Вы тогда ездили в совковые пансионаты, жрали столовские котлеты с макаронами и поили Галку из текстильного портвейном „Алушта“ за полтора рубля! Нет у вас теперь ни Галки, ни в жизни ни хуя, айда снова в Крым!»

И поедут ведь после таких заметок — ну а кого ещё можно туда затащить. Отработала Скойбеда соцзаказ, можно снова за абажуры приниматься. Жги, Ульяна, евреи заждались.