Месяц: Ноябрь 2014

В Институте нейрохирургии

На выходе из поликлиники при Институте нейрохирургии на меня напала спинная мафия. Мужичок, похожий на вуйка-заробитчанина, подкрался ко мне из очереди и спросил, как моё здоровье и что у меня болит. «Может, у них, больных спиной, такая взаимовыручка, а я и не знаю», — подумал я. Есть две вещи, о которых можно говорить бесконечно: это воеводка и что болит. И это у меня ещё ребёнка нет.

Я увлечённо рассказал, где мне больно, давно ли у меня грыжа и как я люблю носить с Демеевского рынка полные рюкзаки чернослива. Наконец я аккуратно спросил, зачем это ебёт моего благодарного слушателя.

Выяснилось, что Мыкола — потомственный спиноправ: «У мене и мать таке робила, и бабка теж». С таким бэкграундом было очевидно, что традиционную медицину Микола не жалует: «Ты туда не ходи, — кивнул он на институтский корпус. — Там оно тоби резати будут, а зачем оно надо? С тебя там только денег хотят». Как будто Мыкола готов был помочь мне просто так, за пиар в Фейсбуке. Я сунул бумажку с его телефоном в карман, пообещал, что резать не дамся, и пошёл туда, куда и собирался.

В пятом корпусе никто и никому не был рад. На входе стоял неработающий аппарат с газировкой, поддон для стаканов давно превратился в пепельницу. Выходящие люди были полны неизлечённых страданий. В воздухе пахло скорбью и покорностью. Я огляделся и потерялся.

Нужно было, чтобы один знакомый врач одного знакомого врача отправил меня на МРТ. Я ходил по коридорам, ища кабинет, но его не было, как платформы, с которой отходит паровоз в Хогвартс. От долгого стояния начала ныть спина. Тросточка помогала слабо. Садиться было страшно — вдруг не встану. Чёткий и привычный в линзах мир теперь (в очках) сузился до некомфортного радиуса.

По кафельному полу загромыхала каталка, которую везли две санитарки. На каталке без движения лежал молчаливый мужчина с трубкой во рту. Из трубки раздавалось сипение. Я посмотрел на себя и понял, что у меня ещё всё хорошо. Вскоре и кабинет нашёлся.

С направлением я спустился в подвал, где делают МРТ.

«Пиу!» — сказал аппарат надо мной. «Тыщь!» — добавил он следом. Я закрыл глаза и представил, что лежу в огромном магнитном поле, а надо мной — бескрайнее магнитное небо и тёплое магнитное солнце.

«Пиу-пиу! Тыщь-тыщь! Пиу-пиу! Тыщь-тыщь-тыщь!» — кряхтел аппарат. Через минуту мне показалось, что это играет «Продиджи». Я лежал не двигаясь и слушал непонятный язык, на котором томографы жалуются пациентам на жизнь. Хорошо, что не хотелось чесаться и чихать.

Ещё через двадцать минут оказалось, что у меня уже две грыжи.

Если вы думаете, что на том вуйко Мыкола исчез из моей жизни, то плохо вы его знаете! Я, впрочем, тоже. Мыкола нашёл меня на чёрной лестнице, куда я вышел позвонить жене.

— Ну шо там они тебе сказали? — спросил он в предвкушении махнуть рукой: «То хуйня!» на любой мой ответ.

Я показал пакет с негативом и сказал, что мне сделали МРТ. Этот ответ его не впечатлил. Две грыжи он тоже пропустил мимо ушей. Ждал он, когда я скажу, что мне предложили операцию. Тут Мыкола затараторил про врачей, которым бы только срубить с меня двадцать тысяч («Хм, недорого», — подумал я), начал пугать меня импотенцией (ей, если я запущу спину, меня уже припугнула врач), и остановился уже на улице, когда я в сотый раз сказал ему, что я понял.

Вывод вырисовывался печальный: если я лягу на операцию, импотенцию мне сулил Мыкола. Если откажусь от операции и заплачу Мыколе «пятьсот рублей» (гривен, конечно, но Мыколе так привычнее), то импотенцией мне грозила традиционная медицина. Однако это был не тот случай, когда какая разница, за сколько у меня стоять не будет, и я попрощался с Мыколой, пообещав себе, что не возьму трубку, когда он мне позвонит — номер он, конечно, всё-таки выклянчил.

Всё проёбано

Контраргументы умеренных защитников Кремля, пытающихся выглядеть не совсем ватно, а объективненько (Эрнст не мудак, он бы так не подставился; Леонтьев — окей, мудак, но он бы так не подставился; да, сделано халтурно, но это и есть ЗНАК КОМУ-ТО), зиждутся на том, что не всё в стране проёбано и не все посты занимают бездарные идиоты, которых не за талант нанимали.

Я раньше, не будучи оголтелым бендеровцем, тоже так думал, надеясь, что страна моя велика и мощна: это всё неспроста, не стоит заговор объяснять простой глупостью, эти на первый взгляд безумные поддавки — часть хитрейшей многоходовки.

Но с возрастом пришло ко мне понимание, что нет, блядь, не всё так сложно, как нам хотелось бы сложностью этой наделить мир. И не многоходовка это, а правда всё в стране проёбано. Никого не осталось, одни мудаки на зарплате.

Каминг-аут Артёма Рондарева

Всё-таки русский писатель буквами Артём Рондарев оказался мудаком. Крепился, балансировал на грани, писал в Фейсбучик на свою любимую тему «все бабы дуры», а потом махнул рукой на прошлые заслуги и сделал каминг-аут: да, я мудак.

Конечно, ничего нового нет в том, что люди живут-живут, а потом становятся мудаками — это жизнь, и в России такое сплошь и рядом. Но Рондарев — это такой человек из детства. Когда я ещё лет 15–20 назад жил с родителями, а они выписывали «МК-бульвар», то в каждом номере я встречал фамилию Рондарева под заметками в музыкальной рубрике.

Двадцать лет назад соцсетей не было, контент в масс-медиа хоть как-то фильтровали, поэтому человеку при всём желании было непросто сообщить миру, что он мудак.

Я тогда, в конце, так сказать, двадцатого века, имел к печатному слову уважение и думал, что люди, чьи фамилии я встречаю в подписях, недосягаемо круты. Расскажи мне кто в конце девяностых, что в 2011 году лучший русский кинокритик Лидия Маслова будет у меня на кухне в Осокорках ночью задирать футболку, а фотограф Гена Авраменко всё это под наш пьяный хохот снимать — я бы подумал, что, скорее, президентом России на следующие тридцать лет станет какой-нибудь мелкий кагебешник, чем такое. Ну совершенно же невозможная картина. Ан нет.

#двараби

Однажды бывший выпускающий редактор разных киевских изданий Антон Петров решил заглянуть в гости к своему другу — пресс-секретарю «Правого сектора» Артёму Скоропадскому. Стоял сухой и морозный ноябрьский вечер, и Петров, нажав на кнопку дверного звонка, притаптывал на пороге, грея руки в карманах тонкого пальто.

Дверь тихо отворилась. Из прихожей, застыв в поклоне, на Петрова молча смотрел человек чёрного цвета в белой набедренной повязке.

— Здрасьте, — сказал оторопевший Петров.
Человек, не ответив ни слова, поклонился ещё ниже.

— Кто там, Абу? — донёсся откуда-то издалека голос Скоропадского.
— Это я! — поспешил крикнуть Петров.

Послышался шелестящий звук бархатных шлёпанцев, скользящих по мраморному полу, и в прихожую вошёл Скоропадский в тяжёлом запахнутом халате и феске. Увидев Петрова, он расплылся в улыбке и раскрыл для объятий руки:

— Антон Евгеньич, сколько лет, сколько зим!

Друзья расцеловались.

— Пошёл вон, — бросил Скоропадский куда-то вниз, и человек в повязке исчез.
— Что принёс? — спросил Скоропадский, с азартом потирая ладони.
Петров вынул из рукава бутылку из прозрачного стекла:
— Твою любимую — вишнёвую!

— Абу! Две рюмки нам! — хлопнул в ладоши Скоропадский, когда друзья уселись в столетних дубовых креслах перед камином. — Антон Евгеньич, сигару, может?

Петров махнул рукой.

— Знаешь, Артём Кириллыч, давай-ка выпьем сначала, я тебя одну вещь спрошу, а там, может, и сигару, — оглядываясь по сторонам, ответил он. К этому времени Абу принёс рюмки.
— Воля ваша, — пожал плечами Скоропадский. — Разливай ты, я ему, — он кивнул в сторону человека в повязке, — не доверяю. Как хуйнёт опять полный стакан, так уж и не знаю, что с ним делать. Порол — не помогает. Гены такие…

Петров разлил по рюмкам вишнёвую настойку, торопливо чокнулся, выпил залпом и откинулся на спинку, покряхтывая от послевкусия.

— Ммм! — оценил Скоропадский. — Ты чего спросить-то хотел? — и протянул Петрову сигару.

Петров сделал несколько глубоких затяжек и, оглянувшись, спросил громким шёпотом:
— Друг мой, но кто это?!
— Кто, Абу-то? — переспросил Скоропадский и звонко засмеялся. — Ты с луны, что ли, свалился? Телевизора не смотришь, Фейсбука не читаешь? — и продолжил серьёзным тоном. — Нам же теперь каждому положено по два раба, неужто не слышал? Мне Ярош даже трёх хотел отвалить за службу, но ты ж знаешь, я парень скромный, излишеств не люблю. Абу вон — первый, из Ровенек, а…

— Из Ровенек?! — закричал опешивший Петров. — А чего же он чёрный тогда?!

— Ловко я его ваксой, а? — расхохотался Скоропадский, запрокинув голову. — Прям по харе! Ахахаха! Ахахаха!

Петров подождал, пока Скоропадский отсмеётся, и вкрадчиво стал расспрашивать дальше:
— Ну а второй где?
— А-а, — разочарованно протянул Скоропадский, махнув рукой, — одному из «Азова» в карты проиграл. Думаю вот теперь: может, третий не такой уж и лишний был бы. Что ж мне теперь, опять самому, что ли, пельмени варить…

— Ну ладно, друг, — и Петров заёрзал в кресле, придвигаясь ближе к Скоропадскому, — а нет ли у вас, положим, луганских невольниц? Класса так от десятого?

Повисла тяжёлая пауза. Скоропадский поставил полупустую рюмку на столик и откашлялся.

— Ты что же это, мил человек? — спросил он строго. — У нас что, женское население — сплошная проституция, что ли?
— Да нет, что ты! — замахал руками Петров.
— Если я завтра увижу с тобой в кафе, в кабаке хоть одну барышню — она будет арестована. Абу! — крикнул Скоропадский. — Проводи товарища!

— Строгий он у вас, — кряхтел в прихожей Петров, натягивая ботинки.
— Строгий, — кивал Абу. — Но справедливый. О детях наших заботится. Какая же ты, говорит, мать — да и в кабаке-то? Сиди, говорит, дома, празднуй Восьмое марта, вышивай этим самым, крестиком. Ну, бывайте, барин Антон Евгеньич, на добраніч!