Месяц: Февраль 2015

Годовщина

А ведь уже больше года прошло.

В ноябре мы ходили смотреть, как вчерашние школьницы и их нескладные мальчишки с флагами на длинных удочках слушают Руслану и хлопают всем, кто кричит по-английски в замерзающий микрофон. Всё было мирнее мирного и даже нельзя было поддавать. «Тільки теплий чай», — говорила Руслана, и все дети повторяли за ней: «Тільки теплий чай».

За день до первого декабря мы проснулись от того, что некому было перекричать шум машин на площади, а по «Пятому каналу» показывали озверевших ментов, людей в крови и плачущего казака. Днём мы собрались на Михайловской площади.

Декабрь начался с парка Шевченко. Все эскалаторы вверх на «Льва Толстого» были забиты. У людей через одного на куртке, на рюкзаке, на рукаве или на шапке были жёлто-голубые ленточки. Потом мы в тесноте спускались по бульвару Шевченко, а из «богдана» на Пушкинской выгружались милиционеры, и все кричали им: «Ганьба!», но никто не трогал, и они шли, вжав головы в плечи, и исчезали где-то во дворах. Мы подходили к Крещатику и думали, что там-то уж пойдём свободнее, и мы вышли на него, и мы охуели, потому что никогда ещё не видели столько людей. В тот же день был бульдозер на Банковой, фотография парня с цепью перед вэвэшниками и отовсюду неслось: «Провокаторы, провокаторы». Самое было популярное слово, кроме «зэка» и «геть».

Дальше всё пошло быстрее, но мы успевали держать темп. Вечером на Майдан, привезти еды, друг приехал с полным багажником воды, надо разгрузить и отнести под Мальтийский крест, на выходных — в «Ашан», закупиться хлебом, колбасой, овощами, лимонами, носки тёплые не забыть (43–45! ну и ножищи у наших мужиков!), перчатки для походников. В тележках на соседних кассах — то же самое. «О, точно! Тарелки! Извините, а где вы тарелки одноразовые брали? Туда и налево? Спасибо!» На десятое декабря штурм, все, кто не спал, ехали на помощь.

Вписки. На стенах в мэрии — объявления с телефонами: «Есть два места, только девушкам», «Впущу всех», «Нужен ночлег четырём парням». На Крещатике — палатки с табличками: «Коломыя» (куда же без неё, у каждого украинца кто-то есть из Коломыи), «Днепропетровск», «Рівне», много разных палаток. В мэрии спят, дежурят, раздают лекарства, собирают деньги, играют на рояле. Зазевавшихся при входе просят снимать шапки.

Вече эти бесконечные. Людей меньше от раза к разу. «Лидера!» — кричали на сцену. «Вам сказать, кто лидер?» — тянул время Яценюк, пока придумывал ответ. «Дааа!!» — «Лидер — украинский народ!» — «Ну ёб твою мать!».

Ночью мы с парнями курили на углу у Дома профсоюзов, а Наташка говорит: «Я поближе подойду, туда вон заберусь, посмотрю повыше». Возвращается улыбаясь: «Я залезла, посмотрела, хочу уже слезать, а высоко. Тут мимо Яценюк с охраной идёт, руку подал, я спрыгнула, поздоровался со мной».

Все мы пропахли дымом. На платформе «Майдана», в вагонах метро, в магазинах — узнавали своих по запаху. Говорят, в спальных районах на тех, кто поздно возвращался домой и пах дымом, нападали титушки, били за Майдан. Не знаю, мне не досталось. Организовались дружины самообороны. По районам ходили парни, кто с палкой, кто с битой, кто так просто, и гоняли титушек. Доходило до смешного, когда, готовые к бою, встречались две такие компании: «Бля, а мы думали, что это вы титушки!» — «Да какие мы титушки, слава Украине!» — «Героям слава!». Но тут память уже плывёт: это до 19 января было или после? Вроде после: мы тогда в больницу скорой помощи поехали дежурить, чтобы раненых не выкрали, а она уж точно была после 19-го, иначе откуда раненые-то.

19 января было холодно. Опять вече. Стоим, слушаем, но без толку всё, одна говорильня. Курточка эта, бляха-муха, на европейскую зиму, ноги мёрзнут ужасно, надо всё время ходить, чтобы не закоченеть. Подруга Алёна злющая: «Заебали своими вече! Силой надо брать!». Ух ты, думаю, грозная какая. Так и началась Грушевского.

Постепенно события в памяти сливаются в один большой визуальный гул. День за днём новости на «Укрправде», новые подписки в Твиттере, новости каждую минуту, полминуты. Группы SOS, нужны: лекарства, бинты, лимонов, мёда, чеснока побольше. Консервы не принимаем, может быть отрава, провокация, не пеките, не готовьте ничего, только продукты и лекарств, лекарств ещё, много раненых осколками.

22 января убили Сергея Нигояна.

Ночами под –25. Стоишь у окна, смотришь из спальни на улицу, на жёлтую от фонаря пустую дорогу, ветер свищет в плохо пригнанных рамах, во дворе никого, третий час уже. Господи, как же вы там, миленькие, на баррикадах? Пиздец как холодно, ничего не греет, только не замёрзните, не замерзайте, пожалуйста! Утром твиттер: выстояли, ещё одна ночь позади. Слава Богу и героям слава.

Титушки, похищения, Гаврилюк, коктейли Молотова, чёрный дым над Грушевского, «Беркут», ненависть, холод. Всего месяц оставался. Самый ужасный, самый безжалостный.

18 февраля к Раде было не подойти. Всё оцепил «Беркут» и люди. В Мариинском парке с привычным звуком рвались гранаты, «Беркут» и титушки гонялись за людьми, люди убегали, но не все. Потом сотни самообороны начали атаковать «Беркут» с Институтской. Цепь выстроилась от плитки в парке до середины Крепостного переулка, передавали камни из рук в руки, всё тяжёлое летело в «Беркут». От них летели гранаты, от которых не спасали щиточки и пластмассовые касочки. «Дорогу!» — кричали бойцы, и толпа, еле влезшая в переулок, расступалась. «Дорогу!». На брезенте тащили парня, вся голова, всё лицо в крови. Парень не двигался, не стонал, не хватал воздух, ничего уже не делал. Его занесли в Дом офицеров, а пожилой фельдшер, куря одну за одной и размахивая руками, разворачивал «скорые помощи» задом к дверям. Через несколько часов нас отогнали к «Арсенальной», и оттуда разбитые люди стали стекаться на Майдан — там всегда было безопаснее всего. Через час закрыли метро.

Ничего не хочу писать про 20 февраля. Меня там не было.

Всего год прошёл, а как будто вчера.

Как меня не приняли в пионеры

Наш третий класс в 1990 году был последним, кого принимали в пионеры, но тогда мы этого ещё не знали. Нам не было никакого дела до идеологии, мы просто хотели тоже носить галстуки, значки, а по праздникам пилотки, белые рубашки с позолоченными пуговицами и брючные ремни, где на бляхе горел пионерский костёр.

Примерная дата приёма была известна задолго: сразу после дня рождения Ленина, когда Красная площадь немного подосвободится. Родители купили всем детям парадную форму, а мы зубрили присягу и старались лучше учиться, потому что двоечников в пионеры могли не принять. Остаться без галстука — высшей ценности 10-летних пацанов — никто не хотел.

Ближе к 22 апреля репетиций становилось всё больше, слова присяги отскакивали от зубов, движения были выверены до мелочей. Все мечтали об «икарусе», на котором нас повезут на Красную площадь. Изредка кто-то запускал дезу, что принимать в пионеры будут в школе, начиналась паника, но учителя всех успокаивали, уверенный тон не оставлял сомнений: в Тушине нас не оставят. Приём в пионеры назначили на 16 мая.

За несколько дней до «икаруса», Красной площади и Мавзолея жизнь круто взяла в сторону: ангина. Сильный жар, алого цвета горло, строгий постельный режим. Я лежал под одеялом на родительской кровати, за окном из ясеня лезли зелёные листочки, где-то высоко на безоблачном небе светило солнце, а на Красной площади моих одноклассников принимали в пионеры. От разрыва сердца меня спасло лишь то, что ни у кого ещё в нашем классе не было Инстаграма.

Когда я выздоровел и вернулся в школу, то узнал, что из всей параллели Красную площадь пропустил я один. Завуч Татьяна Эммануиловна Ябко сказала мне на перемене:
— Ничего-ничего, на первом же классном часе примем тебя в пионеры.
(Классный час — это такой еженедельный тим-билдинг по вторникам вместо первого урока.)
Ещё не осознав глубины насмешки надо мной, я терпеливо выслушал про классный час и спросил:
— А когда меня повезут на Красную площадь?
Татьяна Эммануиловна была педагог со стажем и наверняка понимала, что сейчас будет не самая простая минута в её жизни.
— А на Красную площадь тебя никто не повезёт.
Наверное, мне было бы проще, если бы Татьяна Эммануиловна, встав посреди коридора, крикнула:
— Дети! Смотрите: Антоша Петров из третьего «Б» — гомик!
Но она сказала:
— А на Красную площадь тебя никто не повезёт.

План мести созрел довольно быстро, был отточен дома и одобрен родителями. Я стал ждать вторника.

Перед классным часом, пропуская детей в кабинет, классная руководительница Ольга Геннадьевна Пудеева остановила меня:
— Почему ты не в парадной форме?
— Не взял, — неопределённо ответил я.

В 8:30, когда все уселись за парты, Ольга Геннадьевна встала перед средним рядом и сказала:
— Ребята, сегодня у нас не простой классный час. Сегодня мы будем принимать в пионеры Антона Петрова!
Все дети обернулись на меня, будто видя впервые. Я старался не ёрзать в предвкушении.

В 8:35 в класс зашла завуч Татьяна Эммануиловна.
«Вот бляди, даже директриса не пришла», — отметил я про себя.
— Ребята, сегодня у нас торжественный день, — начала она. — Сегодня мы принимаем в пионеры Антона Петрова! Встань, Антон.

Я встал. Весь фокус моей мести был рассчитан на то, что формально согласие стать пионером было делом добровольным.

— Итак, Антон, — сказала завуч, — согласен ли ты вступить в ряды Всесоюзной пионерской организации имени Владимира Ильича Ленина?
— Нет, — ответил я. — Не согласен.

В эту секунду все охуели. Я ликовал.

Меня уговаривали. Я был непреклонен. Спрашивали: почему? Я отвечал заученное дома: не хочу участвовать во всей этой вашей коммунистической блядоте. Мне не верили.
Завуч хитро спросила:
— Это потому, что тебя принимают в классе, а не везут на Красную площадь?
Я ответил ей что-то, что сегодня прозвучало бы так:
— Да ебал я эту вашу Красную площадь…

Я один во всей школе не носил пионерский галстук. Я остался без главной ценности 10-летних пацанов, но был, как говорится, нюанс: не система сделала меня изгоем. Я сам вышел из системы.

Семь кругов налоговой

Динь-динь в домофон.
— Что вам?
— Я в налоговую инспекцию.
— Это налоговая милиция.
— Странно, мне дали этот адрес и сказа…
— Налоговая инспекция находится… (Говорит адрес.) Тут пять минут идти.

Динь-динь в домофон.
— Что вам?
— Я в налоговую инспекцию.
— Зачем?
Бля.
— Зарегистрировать физлицо-предпринимателя.
— Физлиц регистрируют на Харьковском шоссе.
— А в туалет у вас можно сходить?
— Туалет в здании напротив.

Харьковское шоссе, ресепшен.
— Здравствуйте, я пришёл бла-бла-бла. (Объясняю цель визита.)
— Вы были на Пожарского, пятнадцать?
— Да, я только что оттуда.
— Вам в четвёртое окошко.
— Это не вот в эту дикую очередь?
— Нет, это подают декларации.

Очередь подошла, четвёртое окошко.
— Что у вас?
— У меня регистрация ФОП.
— Так, так… Так… Это мне не надо, это в канцелярию, в заяву вот сюда вписываете дату и расписываетесь… А где копия выписки? Это оригинал, он остаётся у вас, мне нужна копия. Так… На книгу пишете номер из выписки, дату, адрес и налоговый код… О! А где копия налогового кода? Нет копии!
— Вот копия.
— А, да… Пишете, значит, сюда код, а сзади — посмотрите на образец, он воон там висит, вписываете всё с него: «…инспекции Днепровского района…» и так далее. Страницы пронумеровали? Ага, пронумеровали… А зачем же вы в заяве сегодняшнюю дату написали?!
— Так я сегодня сдаю, сегодняшнюю и написал.
— Нет, надо писать дату, когда вам выдана выписка. Заполните заново… Ну ладно, или замажьте, или зачеркните и подпишите: «Исправленному верить». А сюда, на шнурок, надо наклеить бумажку, чтобы поставить на неё печать. Бумажку я вам дам, а вот клея у меня нет, ищите. Сделаете всё и снова придёте ко мне.

Ресепшен.
— Подскажите, где платный ксерокс?
— Здесь нет платного ксерокса.
— А где бесплатный?
— Молодой человек, что вам нужно?
— (БЛЯ!) Документ отксерить.
— Мы можем отксерить, но только в интересах налоговой службы.
— Копия этого документа как раз очень в интересах налоговой службы!
— Ну давайте.
— Извините, а канцелярия — это вы?
— Нет.
— А куда мне сдать вот этот запрос?
— В общую очередь, в окошко с восьмого по тринадцатое.

Очередь подошла, окошко № 8.
— Здравствуйте, это, кажется, вам.
— Это не мне, это в канцелярию.
— А где канцелярия?
— У входа.
— Там ресепшен!
— С другой стороны от входа.

Канцелярия.
— Это вам. А клея у вас нет, случайно?
— Клея? Клея нет.

Окошко № 17.
— У вас есть карандашный клей?.. Кажется, нет, извините.

Какое-то, блядь, ещё окошко.
— У вас есть клей?
— Нет, клея нет. Есть «корректор».
— О, корректор тоже пригодится, спасибо!

Ресепшен.
— У вас есть клей-карандаш?
— Карандаша нет, есть ПВА.
— Давайте любой, хоть «Момент».

Очередь подошла, четвёртое окошко.
— Кажется, я всё сделал.
— Давайте смотреть… У вас страницы не пронумерованы.
— Пронумерованы.
— У вас только с одной стороны, а надо нумеровать с обеих.
— Вы чё, издеваетесь? Ваша коллега несколько минут назад всё это проверяла, и её всё устроило!
— Я не приму у вас такую книгу. Надо пронумеровать каждую страницу.
— Но пронумерован же КАЖДЫЙ лист!
— Начальник не подпишет такую книгу.
Беру паузу.
— Нумеруйте заново, я не приму.

Думаете, я это всё сочинил? Нет.