Донбасс не жалко

Девять месяцев фраза «Так им и надо» всё казалась мне ужасно грубой и кощунственной. В Фейсбуке и вокруг рождалось столько разных мнений, и многие из них были настолько убедительны, что фраза «Так им и надо» всё никак не произносилась и не писалась.

Ну да, на Востоке много скота, который всю свою никчёмную жизнь ненавидит Украину. И вовсе это даже не скот, а люди. Много людей с генетической памятью о каторжном прошлом хотят обратно в Россию, которая сослала их в Донбасс. Но не все же там такие. Есть, есть хорошие люди, просто им ужасно не повезло.

Людей с Востока, поднимавшихся на сцену на Майдане, подбадривали особо. «Молодцы!» — кричали им, когда они говорили, что приехали в Киев из Луганска или откуда-то оттуда и что там есть такие же люди, что не всё безнадёжно.

Однажды вечером в декабре 2013-го мы случайно встретились с Рустемом Адагамовым в здании Киевской горадминистрации. Мы с ним неблизко, но очень давно знакомы; разговорились. Рустем был потрясён всем происходящим. Рассказывал, что был днём на Антимайдане в Мариинском парке. Видел и фотографировал этих несчастных, которых пригнали с Востока жрать холодную кашу и мёрзнуть под крики идиота Царёва. Это же такие же люди, как и вы, горячился Рустем. Ваши соотечественники! Неужели вы не хотите жить с ними вместе?

Хотим, соврал я.

Конечно, я не хотел жить с ними вместе. Больше всего на свете я ненавижу Советский Союз, в котором прожил одиннадцать лет. Как мне хотеть жить вместе с людьми, которые считают, что в Совке прошли их лучшие годы?

Рустем говорил, что надо немедленно идти в Мариинский парк, разговаривать с людьми, убеждать их, что правда на нашей стороне, звать их к нам на Майдан, чтобы они не по телевизору, а воочию убедились, какие у нас люди, как у нас хорошо.

Ага, пусти их на Майдан, а они нажрутся, разнесут нам всё и насрут в палатке, — думал я, пока Рустем говорил, а я кивал. Не верил я ни в какой Восток и ни в какую восточную человечность.

Когда на Востоке началась война, жители Донбасса её с радостью подхватили. С ними всё было понятно ещё лет, наверное, сто назад, но всякие гуманисты уговаривали всех, что в Донбассе тоже есть люди, поэтому Донбасс нельзя бомбить. Хорошая половина Фейсбука с таким жаром убеждала не такую хорошую его половину, что в Луганской области тоже живут люди, что я, не веря этому ни на секунду, внутри себя соглашался хотя бы помолчать, раз поддерживать эту чушь мне не хочется.

И тут «Медуза» опубликовала фотоисторию Марии Турченковой «Свои против своих». Да, опять про войну. Про войну, на которой умирают лучшие украинцы. За что умирают — я все эти девять месяцев не мог понять и не понимаю до сих пор. За землю? И что, правда та земля, за которую умирают, стоит того, чтобы за неё погибло столько людей? А любая ли земля стоит того, чтобы за неё умирали? А сколько жизней она стоит и сколько жизней — уже «занадто»? Ну не за луганчан же гибнут наши солдаты. Как можно отправлять на смерть и идти на смерть ради них?

Опять я себя пытался убедить, что мы — одна страна, что Донецк и Луганск — наши города, там наши люди, которые нас ненавидят, но, во-первых, они наши, а во-вторых, может, и не все ненавидят-то. С каждым разом это утверждение казалось мне таким же фальшивым, как статьи в советских газетах.

Я листал фотографии, и вот на этой, которую взял для поста, я всё понял. Вот прям взял и всё понял. Паззл сложился. Сомнения ушли.

meduza-io_mariya-turchenkova

Даже не может быть, а наверняка Мария Турченкова совсем не это имела в виду, что я понял. Но на то оно и искусство, что его каждый понимает по-своему. Может быть, Марии даже обидно будет, что именно её фотография натолкнула меня на такую людоедскую мысль.

Все рассказывают это как анекдот, а это же притча: «Я вас, блядей, на этом корабле целый год собирал».

Если вам кого-то жалко в Донецке или Луганске, вспомните тонущий корабль из анекдота-притчи. Та самая главная блядь, блядь—героиня анекдота, тоже пыталась разжалобить Бога. Как лучшая половина Фейсбука пиздела нам про покалеченных детишек и старушек без еды, подсовывала фотографии — одну трагичнее другой, собирала лайки за слёзы, так и та блядь молила не топить корабль ради неё одной, чтобы избежать невинных смертей.

Никого в Донбассе не жалко. Все всё заслужили. Господь, жги.

20.01.2015

Фейл

Расскажу вам, что такое фейл.

Уберите ваших детей от экранов, потому что они всё равно не знают, что такое «Утиные истории».

А те, кто знают, наверняка помнят, что в каждой серии одного из персонажей обязательно озвучивал мужчина с волшебным низким голосом (Википедия подсказывает, что это бас-профундо). Звали его как-то космически — ни имя, ни фамилия не были похожи ни на что привычное: Рогволд Суховерко. Для меня, ребёнка, это был мистический человек — с таким именем, с таким голосом! У него и внешность должна была быть самая необычная — я представлял себе или пирата с трубкой, или одноглазого великана, или огромного толстяка. Рогволд Суховерко! — это имя в детстве звучало, как заклинание из Хогвартса.

Прошло двадцать четыре года, и пару дней назад Рустем Адагамов выкладывает в ФБ новость, что ещё один русский генерал, у которого был рак желудка, покончил с собой, не выдержав боли.

Пост Рустем проиллюстрировал цифрой дня из русского «Эсквайра»: на сто тысяч населения в России приходится 107 обезболивающих ампул, тогда как в Германии почти в двести раз больше, и даже в Греции больше в сорок раз (см. incb.org, стр. 65, и, по-моему, «Эсквайр» ошибся на порядок — в отчёте говорится о миллионе человек). К слову, в Украине ещё в три раза меньше, чем в России, то есть совсем пиздец.

Вообще это дико страшно, когда человек кончает с собой от того, что не может терпеть боль. Хорошо помню, как из-за приступа спины три месяца назад я от боли натурально орал. Не представляю, каково это — болеть раком. Догадываюсь, что хуже нет ничего.

Короче, не знаю, зачем я так пошутил в комментариях. Я боюсь боли, и, может быть, это такая психологическая защита была. В общем, я прикинулся ватником и написал, что 107 ампул в России против 19 тысяч в Германии — это потому, что в России самая лучшая медицина, и ампулы никому не нужны, потому что никто раком не болеет, а в Гейрмании все ебутся в жопу и вот результат. И добавил, что Путин и Скворцова (министр здравоохранения) всех переиграли.

Какой-нибудь обмудок из Госдуры или из русского телевизора мог бы сказать это же самое на полном серьёзе — настолько широко в России последние несколько лет открыты врата в ад. Ну и я в этом же стиле и пошутил. Да, я не всегда хорошо шучу.

В общем, Рогволд Васильевич мне ответил. Там, в комментариях, в Фейсбуке.

Он оказался человеком тактичным, тонким и умным. Не обозвал меня и не пожелал рака, как это сделали другие люди. По-моему, мне ещё никогда не говорили, что я мудак, так, чтобы я был благодарен за урок и пристыжён. Так бесславно окончилась моя встреча с легендой детства.

11.01.2015

Революція гідності

Извините, много пафоса.

Год назад я, проспав ночной штурм Майдана, написал пост, из-за которого меня выгнали из газеты «Комсомольская правда в Украине». Там не было ничего особенного — я написал, что вместо работы и встречи с генеральным директором «ВЕТЭК-медиа» Юрием Ровенским еду на Майдан, потому что там сейчас нужен каждый.

Так закончилась моя карьера в самых одиозных украинских изданиях. Помимо приличных мест я успел поработать в «Крещатике» и «Вечернем Киеве» (при Леониде Черновецком), в «Топ-10» (с Казбеком Бектурсуновым), во «Взгляде» (очевидно принадлежавшем Сергею Арбузову), откуда меня тоже выгнали — за пару месяцев до Майдана, и в «Комсомолке» — тут сама за себя говорит связь с русской «Комсой».

Ни в одном из этих мест мне не было стыдно, хотя именно по ним меня и описывали людям, не знавшим, кто я такой: ну, это тот охуевший москаль, который работает на Лёню Космоса/Казбека/Арбузова/в «Комсомолке». И как бы всё становилось понятно — ну что взять с человека, которому не западло работать на власть и с уёбками при власти.

Есть предположение, что стыдно мне не было, потому что я не вжился в Украину так, как вжился при Майдане. Несмотря на то, что я жил в Киеве уже много лет, всё равно я чувствовал себя понаехавшим, не своим. А на Майдане я что-то такое ощутил, что меня поменяло. Так внутри меня случилась революція гідності.

Я очень благодарен руководству газеты «Взгляд» (которое стесняется, когда его упоминают в связи с этой газетой, и я из благодарности не буду упоминать) и холдинга «ВЕТЭК-медиа». Эти люди приняли за меня решение, которое, возможно, далось бы мне не так просто, как им, если бы далось вообще. Когда в стране революция, а у тебя хорошая зарплата и сам ты гадости не пишешь, а только вычитываешь, то в общем-то можно купить свою совесть.

Честно: не знаю, смог бы я уйти сам, если бы меня не выгнали. Вот если бы сказал мне кто-то, из тех, у кого высшая справедливость: «За всё то блядство, что ты бессовестно натворил, будешь ты сидеть полгода без работы и возить еду на Майдан» — согласился бы я?

Сжалились надо мной высшие силы. Очень хорошо всё сложилось. Но чувствую, что то решение, которое я сам год назад не принял, ещё мне где-то предстоит принять. Вот там бы не облажаться. Зря, что ли, революція гідності была?

11.12.2014

Лонгрид «Медузы»

Однажды бывший выпускающий редактор разных изданий Антон Петров, оказавшись в Риге, зашёл на Московскую улицу в гости к заместителю главного редактора «Медузы» Ивану Сергеевичу Колпакову.

Через час Петров всё ещё сидел вполоборота на подоконнике в кабинете Колпакова, барабанил пальцами по стеклу и вглядывался в серое небо над Даугавой. Наконец он тяжело вздохнул.

— Ваня, я это десять раз уже слышал, — грустно сказал Петров.
— Я тоже многословный, да? — с упрёком спросил Колпаков. — Знаешь, порой мне кажется, что в такую маленькую коробочку, — он взял со стола айфон и показал его Петрову, — невозможно засунуть столько хуйни. Однако в неё влезает и влезает. Знаешь, сколько он про татар сдал?
— Знаю, — спокойно перебил Петров. — Сорок тысяч. Ты уже говорил.
— Его четыре дня нет, — обречённо произнёс Колпаков. — Мне уже страшно. Представляешь, сколько он может написать за четыре дня?..

На этих словах стеклянная дверь кабинета раскрылась и на пороге появился специальный корреспондент Илья Вильямович Азар. Под мышкой у него была зажата толстая пачка неровно сложенных листов бумаги.

При виде его Колпаков вжался в кресло и на пару секунд зажмурился. Азар ухватил пачку двумя руками и громко шлёпнул её на стол.

— Вот, — веско сказал он. — Восемьдесят тысяч, меньше никак.
— Что это? — страдальческим голосом спросил Колпаков.
— Заметка. Про экономический кризис в Греции, — ответил Азар.

Колпаков взял пачку и не глядя пролистал её.

— Восемьдесят тысяч? — переспросил он.
— Меньше никак, — повторил Азар.
— Илья, — застонал Колпаков. — Ведь я же просил не больше пятнадцати. На хуя нам восемьдесят тысяч про кризис в Греции?
— Я глубоко вник в тему, — недовольно ответил Азар. — Оказалось, что у Греции богатая история. Без отсылок к ней совершенно невозможно объяснить, что там происходит сейчас.

Колпаков наугад открыл пачку посередине и прочитал вслух:
— Когда Актеон подошел к гроту, туда только что вошла Артемида. Она отдала лук и стрелы одной из нимф и готовилась к купанью… — Запнувшись, он посмотрел на Азара. — Что, блядь? Кто такой Актеон?
— Актеон — внук Аполлона, — с достоинством ответил Азар. — А Артемида — дочь Зевса.
— Пиздец, — пробормотал Колпаков и как-то неловко сполз в кресле, уронив голову на подлокотник.

— Что с ним?! — испуганно крикнул Петров, дёрнувшись к столу.
— Ничего, — махнул рукой Азар, направляясь к выходу. — Через пару минут отойдёт. Он вообще отходчивый.

04.12.2014

В Институте нейрохирургии

На выходе из поликлиники при Институте нейрохирургии на меня напала спинная мафия. Мужичок, похожий на вуйка-заробитчанина, подкрался ко мне из очереди и спросил, как моё здоровье и что у меня болит. «Может, у них, больных спиной, такая взаимовыручка, а я и не знаю», — подумал я. Есть две вещи, о которых можно говорить бесконечно: это воеводка и что болит. И это у меня ещё ребёнка нет.

Я увлечённо рассказал, где мне больно, давно ли у меня грыжа и как я люблю носить с Демеевского рынка полные рюкзаки чернослива. Наконец я аккуратно спросил, зачем это ебёт моего благодарного слушателя.

Выяснилось, что Мыкола — потомственный спиноправ: «У мене и мать таке робила, и бабка теж». С таким бэкграундом было очевидно, что традиционную медицину Микола не жалует: «Ты туда не ходи, — кивнул он на институтский корпус. — Там оно тоби резати будут, а зачем оно надо? С тебя там только денег хотят». Как будто Мыкола готов был помочь мне просто так, за пиар в Фейсбуке. Я сунул бумажку с его телефоном в карман, пообещал, что резать не дамся, и пошёл туда, куда и собирался.

В пятом корпусе никто и никому не был рад. На входе стоял неработающий аппарат с газировкой, поддон для стаканов давно превратился в пепельницу. Выходящие люди были полны неизлечённых страданий. В воздухе пахло скорбью и покорностью. Я огляделся и потерялся.

Нужно было, чтобы один знакомый врач одного знакомого врача отправил меня на МРТ. Я ходил по коридорам, ища кабинет, но его не было, как платформы, с которой отходит паровоз в Хогвартс. От долгого стояния начала ныть спина. Тросточка помогала слабо. Садиться было страшно — вдруг не встану. Чёткий и привычный в линзах мир теперь (в очках) сузился до некомфортного радиуса.

По кафельному полу загромыхала каталка, которую везли две санитарки. На каталке без движения лежал молчаливый мужчина с трубкой во рту. Из трубки раздавалось сипение. Я посмотрел на себя и понял, что у меня ещё всё хорошо. Вскоре и кабинет нашёлся.

С направлением я спустился в подвал, где делают МРТ.

«Пиу!» — сказал аппарат надо мной. «Тыщь!» — добавил он следом. Я закрыл глаза и представил, что лежу в огромном магнитном поле, а надо мной — бескрайнее магнитное небо и тёплое магнитное солнце.

«Пиу-пиу! Тыщь-тыщь! Пиу-пиу! Тыщь-тыщь-тыщь!» — кряхтел аппарат. Через минуту мне показалось, что это играет «Продиджи». Я лежал не двигаясь и слушал непонятный язык, на котором томографы жалуются пациентам на жизнь. Хорошо, что не хотелось чесаться и чихать.

Ещё через двадцать минут оказалось, что у меня уже две грыжи.

Если вы думаете, что на том вуйко Мыкола исчез из моей жизни, то плохо вы его знаете! Я, впрочем, тоже. Мыкола нашёл меня на чёрной лестнице, куда я вышел позвонить жене.

— Ну шо там они тебе сказали? — спросил он в предвкушении махнуть рукой: «То хуйня!» на любой мой ответ.

Я показал пакет с негативом и сказал, что мне сделали МРТ. Этот ответ его не впечатлил. Две грыжи он тоже пропустил мимо ушей. Ждал он, когда я скажу, что мне предложили операцию. Тут Мыкола затараторил про врачей, которым бы только срубить с меня двадцать тысяч («Хм, недорого», — подумал я), начал пугать меня импотенцией (ей, если я запущу спину, меня уже припугнула врач), и остановился уже на улице, когда я в сотый раз сказал ему, что я понял.

Вывод вырисовывался печальный: если я лягу на операцию, импотенцию мне сулил Мыкола. Если откажусь от операции и заплачу Мыколе «пятьсот рублей» (гривен, конечно, но Мыколе так привычнее), то импотенцией мне грозила традиционная медицина. Однако это был не тот случай, когда какая разница, за сколько у меня стоять не будет, и я попрощался с Мыколой, пообещав себе, что не возьму трубку, когда он мне позвонит — номер он, конечно, всё-таки выклянчил.

20.11.2014

Всё проёбано

Контраргументы умеренных защитников Кремля, пытающихся выглядеть не совсем ватно, а объективненько (Эрнст не мудак, он бы так не подставился; Леонтьев — окей, мудак, но он бы так не подставился; да, сделано халтурно, но это и есть ЗНАК КОМУ-ТО), зиждутся на том, что не всё в стране проёбано и не все посты занимают бездарные идиоты, которых не за талант нанимали.

Я раньше, не будучи оголтелым бендеровцем, тоже так думал, надеясь, что страна моя велика и мощна: это всё неспроста, не стоит заговор объяснять простой глупостью, эти на первый взгляд безумные поддавки — часть хитрейшей многоходовки.

Но с возрастом пришло ко мне понимание, что нет, блядь, не всё так сложно, как нам хотелось бы сложностью этой наделить мир. И не многоходовка это, а правда всё в стране проёбано. Никого не осталось, одни мудаки на зарплате.

15.11.2014

Каминг-аут Артёма Рондарева

Всё-таки русский писатель буквами Артём Рондарев оказался мудаком. Крепился, балансировал на грани, писал в Фейсбучик на свою любимую тему «все бабы дуры», а потом махнул рукой на прошлые заслуги и сделал каминг-аут: да, я мудак.

Конечно, ничего нового нет в том, что люди живут-живут, а потом становятся мудаками — это жизнь, и в России такое сплошь и рядом. Но Рондарев — это такой человек из детства. Когда я ещё лет 15–20 назад жил с родителями, а они выписывали «МК-бульвар», то в каждом номере я встречал фамилию Рондарева под заметками в музыкальной рубрике.

Двадцать лет назад соцсетей не было, контент в масс-медиа хоть как-то фильтровали, поэтому человеку при всём желании было непросто сообщить миру, что он мудак.

Я тогда, в конце, так сказать, двадцатого века, имел к печатному слову уважение и думал, что люди, чьи фамилии я встречаю в подписях, недосягаемо круты. Расскажи мне кто в конце девяностых, что в 2011 году лучший русский кинокритик Лидия Маслова будет у меня на кухне в Осокорках ночью задирать футболку, а фотограф Гена Авраменко всё это под наш пьяный хохот снимать — я бы подумал, что, скорее, президентом России на следующие тридцать лет станет какой-нибудь мелкий кагебешник, чем такое. Ну совершенно же невозможная картина. Ан нет.

07.11.2014

#двараби

Однажды бывший выпускающий редактор разных киевских изданий Антон Петров решил заглянуть в гости к своему другу — пресс-секретарю «Правого сектора» Артёму Скоропадскому. Стоял сухой и морозный ноябрьский вечер, и Петров, нажав на кнопку дверного звонка, притаптывал на пороге, грея руки в карманах тонкого пальто.

Дверь тихо отворилась. Из прихожей, застыв в поклоне, на Петрова молча смотрел человек чёрного цвета в белой набедренной повязке.

— Здрасьте, — сказал оторопевший Петров.
Человек, не ответив ни слова, поклонился ещё ниже.

— Кто там, Абу? — донёсся откуда-то издалека голос Скоропадского.
— Это я! — поспешил крикнуть Петров.

Послышался шелестящий звук бархатных шлёпанцев, скользящих по мраморному полу, и в прихожую вошёл Скоропадский в тяжёлом запахнутом халате и феске. Увидев Петрова, он расплылся в улыбке и раскрыл для объятий руки:

— Антон Евгеньич, сколько лет, сколько зим!

Друзья расцеловались.

— Пошёл вон, — бросил Скоропадский куда-то вниз, и человек в повязке исчез.
— Что принёс? — спросил Скоропадский, с азартом потирая ладони.
Петров вынул из рукава бутылку из прозрачного стекла:
— Твою любимую — вишнёвую!

— Абу! Две рюмки нам! — хлопнул в ладоши Скоропадский, когда друзья уселись в столетних дубовых креслах перед камином. — Антон Евгеньич, сигару, может?

Петров махнул рукой.

— Знаешь, Артём Кириллыч, давай-ка выпьем сначала, я тебя одну вещь спрошу, а там, может, и сигару, — оглядываясь по сторонам, ответил он. К этому времени Абу принёс рюмки.
— Воля ваша, — пожал плечами Скоропадский. — Разливай ты, я ему, — он кивнул в сторону человека в повязке, — не доверяю. Как хуйнёт опять полный стакан, так уж и не знаю, что с ним делать. Порол — не помогает. Гены такие…

Петров разлил по рюмкам вишнёвую настойку, торопливо чокнулся, выпил залпом и откинулся на спинку, покряхтывая от послевкусия.

— Ммм! — оценил Скоропадский. — Ты чего спросить-то хотел? — и протянул Петрову сигару.

Петров сделал несколько глубоких затяжек и, оглянувшись, спросил громким шёпотом:
— Друг мой, но кто это?!
— Кто, Абу-то? — переспросил Скоропадский и звонко засмеялся. — Ты с луны, что ли, свалился? Телевизора не смотришь, Фейсбука не читаешь? — и продолжил серьёзным тоном. — Нам же теперь каждому положено по два раба, неужто не слышал? Мне Ярош даже трёх хотел отвалить за службу, но ты ж знаешь, я парень скромный, излишеств не люблю. Абу вон — первый, из Ровенек, а…

— Из Ровенек?! — закричал опешивший Петров. — А чего же он чёрный тогда?!

— Ловко я его ваксой, а? — расхохотался Скоропадский, запрокинув голову. — Прям по харе! Ахахаха! Ахахаха!

Петров подождал, пока Скоропадский отсмеётся, и вкрадчиво стал расспрашивать дальше:
— Ну а второй где?
— А-а, — разочарованно протянул Скоропадский, махнув рукой, — одному из «Азова» в карты проиграл. Думаю вот теперь: может, третий не такой уж и лишний был бы. Что ж мне теперь, опять самому, что ли, пельмени варить…

— Ну ладно, друг, — и Петров заёрзал в кресле, придвигаясь ближе к Скоропадскому, — а нет ли у вас, положим, луганских невольниц? Класса так от десятого?

Повисла тяжёлая пауза. Скоропадский поставил полупустую рюмку на столик и откашлялся.

— Ты что же это, мил человек? — спросил он строго. — У нас что, женское население — сплошная проституция, что ли?
— Да нет, что ты! — замахал руками Петров.
— Если я завтра увижу с тобой в кафе, в кабаке хоть одну барышню — она будет арестована. Абу! — крикнул Скоропадский. — Проводи товарища!

— Строгий он у вас, — кряхтел в прихожей Петров, натягивая ботинки.
— Строгий, — кивал Абу. — Но справедливый. О детях наших заботится. Какая же ты, говорит, мать — да и в кабаке-то? Сиди, говорит, дома, празднуй Восьмое марта, вышивай этим самым, крестиком. Ну, бывайте, барин Антон Евгеньич, на добраніч!

04.11.2014