Мышки плакали, кололись, но продолжали есть кактусы.

Это я к тому, что «Авторадио» я ненавижу искренне и всей душой, но не слушать его у меня не получается.

Для того чтобы добраться до Ирки, мне приходится выдержать час езды на пригородном автобусе. Все их водители делятся на три категории: те, кто слушает «Авторадио», и те, кто слушает «Наше время на „Милицейской волне“». Какая, спросите, третья? Третья — самая незначительная. В неё входят те единицы, которые слушают «Русское радио» и радио «Шансон». За год с лишним езды на этих автобусах я не встретил ещё ни одного исключения.

Друзья мои, поверьте, это ужасно: ехать час в пригородном автобусе и слушать «Дискотеку восьмидесятых» на «Авторадио». Это, я бы даже сказал, отвратительно. Целый час слушать опостылевшую радиостанцию без возможности куда-либо с неё переключиться. И из автобуса никуда не деться! Так вот езжу и мучаюсь.

Ирке, в свою очередь, не нравится музыка, которую я слушаю дома. В частности, популярные у меня в последнее время «Вопли Видоплясова». У них это вообще с братом семейное — ненависть к украинскому языку. Полное его неприятие. А мне не понять, как это так можно — не любить (даже ненавидеть) группу только из-за того, что она поёт на украинском языке.

Я при этом от языка, на котором поётся песня, могу абстрагироваться.

В августе 2001 года мы с Соколом приехали к нашему другу в Киев. Все вывески на украинском, все объявления в метро на украинском, но люди говорят по-русски с забавным в первое время акцентом, иногда сбиваясь на украинский. И быстро снова возвращаясь к коверканному русскому. Всё это нас умиляло и потешало.

В Киеве мы задержались на неделю дольше, чем планировали, — на день, в который мы хотели уехать, не было билетов; заканчивалась пора отпусков, и люди разъезжались по домам. Все билеты на подходящие нам с Соколом дни были раскуплены.

Одно то, что мы не можем вернуться домой тогда, когда хотим, поубавило нашу любовь к свободолюбивому украинскому народу. После этого всё увиденное и услышанное на улице мы, выражаясь поэтически, рассматривали сквозь призму неприязни к Украине и тоски по дому.

Украинское пиво стало невкусным. Объявления в метро, начинающиеся словами «шановни пассажиры», стали бесить. Вывески на украинском вызывали нервных смех и желание разбить их на хрен. В тяжёлую годину успокоение мы находили только в «Домашнем „Перваке“».

Мы слонялись по улицам и тихо презирали всё живое. Вспоминали русскоязычные вывески, тихие тушинские дворики со знакомыми хулиганами и алкашами, рекламные плакаты «Билайна», автомобили с кодом «77», станцию «Краснопресненская» и объявления в метро со словами «при выходе из поезда не забывайте свои вещи».

Но возвращаясь, нагулявшись, домой к другу, под «Домашний „Первак“» я всё равно старался заводить «ВВ». И не всегда у меня это получалось только потому, что «ВВ» заебали всех как музыка, играющая ежедневно, а не как группа, поющая украиноязычные песни.

И никто не обращал внимания на то, что пели они на уже к тому времени ненавистном украинском. Потому что одно дело — украинский на улицах и в метро, а другое — в квартире, где маленький островок русской земли тоскует по Москве, пьёт украинскую водку «Первак» и пытается слушать «Вопли Видоплясова».