Другая планета

Часть 1

Попав в Абхазию впервые, я не знал, на что именно нужно обращать внимание. К тому же большую часть из проведённых там десяти дней я находился в расслабленно-пьяном состоянии, когда брать в руки фотоаппарат совсем не хотелось, чтобы не нарушить гармонию, обволакивавшую меня со всех сторон.

Добираться до Абхазии поездом — занятие неблагодарное. Перед Новым годом билет до Сочи и обратно в купейном вагоне стоил около семи тысяч рублей (27 часов езды), в то время как «Аэрофлот» готов был проделать тот же самый путь за десять тысяч (чуть больше полутора часов лёту, не считая геморроя в аэропортах). До этого я летал на самолёте два раза (в Прагу и обратно) и в таком состоянии, что вообще ничего не запомнил, кроме того что меня внесли в чёрный список «Чешских авиалиний» за плохое поведение. Хотелось посмотреть, как же это всё-таки — летать в трезвом виде. И я выбрал самолёт. Вернувшись в Москву, я для себя решил, что летать самолётом буду только в тех случаях, когда добраться поездом будет невозможно.

Прилететь трезвым в Сочи 30 декабря у меня не получилось. Не получилось и трезвым сесть в самолёт. Наверное, дело было в том, что я начал провожать старый год ещё 20 декабря, а трезветь было бессмысленно. На фото — в таком виде меня встретили в сочинском аэропорту дорогие Лерка и Стас, а также местный житель Таращ. О них — чуть ниже.

Это Стас. Совершенно потрясающий мужик. С ним нет никаких напрягов, неловких молчаний и прочей фигни, которая часто случается с малознакомыми людьми. У нас с ним как-то вот сразу всё пошло как по маслу. После знакомства со Стасом у меня стало на одного друга больше. Надеюсь, что и у него тоже. На этой фотографии, по-моему, он очень похож на Карлсона.

Это Таращ Пилия. Таращ — имя, Пилия — фамилия. Когда началась грузино-абхазская война, ему было шестнадцать лет. Он взял оружие и пошёл защищать Абхазию от очередного порабощения Грузией. Прошёл всю войну. Итоги — награды, ранения, контузия и застрявший под сердцем осколок. На фото Таращ показывает туристам из Сочи, как надо пить рог. Место действия — апацха (кабак по-абхазски). Рог — настоящий, туровый. Когда в него со свистом влили полуторалитровый графин вина, мне стало немного нехорошо. Таращу было не привыкать. Выпив рог до дна (а по-другому не получится, потому что хитрая конструкция рога не предусматривает, чтобы его ставили или клали, пока в нём ещё что-то плещется), Таращ снова сел к нам за стол, и мы продолжили пить чачу, закусывая её хачапури, мамалыгой, солянкой и другими блюдами.

Абхазский язык довольно прост в плане заимствованных слов. Если в абхазском языке нет этого слова, то берётся русское (в большинстве случаев) с приставкой «а». Например: телефон — ателефон, музей — амузей. Если знать, что «пацха» по-грузински означает кабак, то несложно понять, что именно значит абхазское слово «апацха».

Абхазская кухня похожа на грузинскую. Но поскольку в Грузии я не был и как таковой кухни не пробовал, то сказать, кто именно на кого похож, не могу. Наверное, все кавказские кухни похожи друг на друга. Основными блюдами абхазской кухни являются чача, домашнее вино, мамалыга, хачапури, аджика, куча соусов и мясо разных видов исполнения, но одинаково огнедышащей остроты.

Чача это самогон, который производится из виноградного жмыха. Сначала собирается виноград. Затем из него делается вино. Затем из того, что осталось (то есть из жмыха) уже гонится чача. В посёлке Лыхны (ударение на первый слог) мне подробно описали в деталях весь процесс, показав сам аппарат и объяснив, что и как с ним нужно делать, но к тому моменту мне гораздо интереснее было то, что получается на выходе. В промышленных масштабах чача не производится, как и самогон, являясь исключительно домашним производством. Нормальная крепость домашней чачи — 70 градусов. В кабаках подают менее крепкую, градусов 60. Если кабак без понтов, а его хозяин ещё и ваш знакомый, то пол-литровая бутылка чачи стоит в нём 50 российских рублей. Если кабак с понтами, а хозяина вы не знаете, то цена, как правило, вдвое выше. Но согласитесь, 100 рублей за пол-литра 60-градусного виноградного самогона, чья экологическая чистота и безвредность для здоровья только снятся лучшим водкам,— подарок судьбы.

Слово «мамалыга» я встречал только в рассказах абхазского писателя Фазиля Искандера. Это действительно лепёшка, сделанная из кукурузной муки. По виду и консистенции мамалыга напоминает творожную массу, не имея с ней ничего общего по вкусу. Абхазам она заменяет хлеб. Её едят руками, отщипывая и макая в какой-нибудь соус. Мамалыга абсолютно пресная и рассчитана на любителя, но сами абхазы об этом как-то не задумываются.

Хачапури вы все, наверное, видели. Это тоже лепёшка, но делается из обычного теста. Размером она с виниловую пластинку, а внутри запечён сыр. Довольно вкусная вещь, когда горячая, только-только приготовленная. В холодном виде теряет половину своей привлекательности, но всё равно остаётся съедобной.

А вот аджика — это совсем не то, что вы все думаете. То, что продаётся в московских и киевских супермаркетах, называется аджикой по ошибке. Так же, как растворимый порошок марки Nescafe почему-то называется кофе. Абхазская аджика, также упомянутая в рассказах Искандера, представляет собой очень густую массу красно-бурого цвета, а острота её такова, что, слизнув её с кончика ножа, вы на минуту забудете обо всём на свете, кроме стакана холодной воды.

Кофе в Абхазии — это тоже отдельный разговор. Там он называется «кофе по-восточному», а не «по-турецки», и подаётся в маленьких чашечках без холодной воды. В кабаке с понтами чашечка стоит 20 рублей. По вкусу — нечто сказочное. Тут играет роль всё — и способ приготовления, и вода, которой ни в Москве, ни в Киеве вы не найдёте.

Мясо в Абхазии любят и в таких блюдах как суп харчо или, например, солянка с ним не жмотятся. Суп харчо в принципе не подаётся без огромного куска мяса, а солянка, опять же,— совсем не то, о чём вы подумали. Солянка это фактически второе блюдо. Выглядит это очень просто: большая тарелка, в которой лежат куски мяса, залитые густым и острым соусом. Людям с острым гастритом или язвой желудка в Абхазии делать нечего. Мне там пришлось нелегко, потому что за десять лет занятий алкоголизмом я здорово посадил себе все внутренние органы.

Это дом, в котором мы жили. Вообще проживание в Абхазии у нас получилось бесплатным. Дело в том, что Лерка (её фотография будет чуть позже) ездит в Абхазию уже то ли седьмой, то ли восьмой год, не считая поездок с родителями при советской власти. За это время она успела познакомиться с огромным количеством прекрасных людей, а прекрасные люди назвали её дорогой гостьей, которой всегда рады, и предоставили ей, потом ей и Стасу (он примкнул к абхазским поездкам пять лет назад), а потом ей, Стасу и мне свой дом, где мы и жили все вместе.

Дом находится в посёлке Бзыбь. Бзыбь находится примерно в десяти километрах от Гагры. В Бзыби (сами абхазы почему-то говорят «на Бзыби», когда имеют в виду именно название посёлка, а не одноимённую горную речку есть несколько девятиэтажек, раздолбанных настолько, что обитателям московских и киевских забытых богом и ЖЭКом пятиэтажек вообще стыдно на что-либо жаловаться. В основном посёлок состоит из двухэтажного частного сектора — частично заброшенного, частично разрушенного войной, частично сохранившегося и частично отстроенного заново.

Центрального отопления в Бзыби не предусмотрено. В девятиэтажках есть батареи, но они носят исключительно декоративную функцию, потому что центральное отопление, даже если и есть, всё равно не работает. Частный сектор не оборудован вообще ничем. В принципе, их можно понять: по словам Лерки и Стаса, средняя дневная температура под Новый год в Абхазии держится на отметке 15–17 градусов выше нуля, а при такой погоде топить как-то западло. На всякий случай в большой комнате на первом этаже стоит некое подобие печки, рассчитанной на совсем уж крайние случаи. Если приглядеться, то на фото справа от дома виден дым. Как уверяли все местные жители, такой холодной зимы, как эта, у них не было никогда. Мёрзли абсолютно все. Печка в большой комнате кое-как спасала, но в остальных помещениях был собачий холод. В некоторые ночи замерзали лужи. Хозяин дома уверял, что в ночь с 30 на 31 декабря было минус семь, хотя в это плохо верится. Спать приходилось в носках, трусах, футболке и под двумя одеялами. Под утро я просыпался от истошного крика петухов и от того, что уши и нос были холоднющими. С тех пор я возненавидел петухов и промёрзшие комнаты.

В конце концов, знатно попив в Бзыби у наших гостеприимных хозяев, мы выбрались в Гагру. После того как Абхазия с тем или иным успехом избавилась от грузинского ига, абхазы стали переименовывать свои города, названные на грузинский манер. Гагры стали Гагрой, а Сухуми — Сухумом. Гагра тоже здорово пострадала от войны. Вообще, если понадобится одним словом охарактеризовать Абхазию, уместнее всего будет слово «разруха». Да, страна пытается как-то восстановиться после войны, но что-то начало получаться только в последние пару лет. Основные источники дохода Абхазии — мандарины и туристы. И если мандарины продаются в разных городах России, то с туристами не всё так безоблачно, как хотелось бы. Тут и глубоко засевший страх, что в Абхазии до сих пор стреляют, и полное отсутствие сервиса, включая горячую воду и прочие приятные мелочи. С другой стороны, в восстановлении Абхазии принимают участие богатые русские, которые, как, например, московский мэр, скупают пансионаты и дома отдыха, восстанавливают их, наполняют всем необходимым сервисом и потом уже с довольным видом устанавливают цены, которые по карману, пожалуй, только москвичам, да и то не всем.

Обычный пейзаж для Новой Гагры: несколько многоэтажек с разбитыми окнами и заброшенными квартирами, плохо асфальтированные дороги, грязь, лужи, гаражи и бурьян. Всё это перемежается частным сектором, то таким же полуразвалившимся, то новеньким-чистеньким с «мерседесом» последней модели во дворе. Происхождение в Абхазии таких машин довольно простое. В большинстве своём они угнанные — или в Европе, или в России (что проще). Другое дело, что выезжать за пределы страны на них можно только до ближайшего поста ГАИ, сотрудники которой быстро установят, что машина числится в угоне. На территории Абхазии такими глупостями не занимаются. И интерпол сюда тоже носа не суёт. Ездите на здоровье. Абхазские автомобильные номера выглядят в точности как российские, только с другим флагом и с буквами «ABH» вместо «RUS». Очень много машин с российскими номерами, причём из Москвы или из Подмосковья. При этом за рулём сидят вполне себе местные жители. Происхождение этих машин пока выяснить не удалось. На уровне предположений — машины покупались или угонялись в Москве, после чего перегонялись сюда.

Заброшенность и разруха никогда не позволят о себе забыть. Будь то город или посёлок, в нём всегда найдётся что-то или не снесённое, или сломанное, или заброшенное, что каждый раз напоминает о войне и о том, как долго страна пытается прийти в себя. Например, эта фотография сделана не где-то на окраине Гагры, а в самом, можно сказать, центре.

В январе некоторые районы Гагры представляют собой печальное зрелище. Наверное, все курортные города выглядят зимой неприветливо, но разница между, например, зимней Ялтой и зимней Гагрой существенная. В Ялте, несмотря на зиму и некоторое подобие снега, всё равно есть движняк. Повсюду много людей, большинство из которых — конечно, приезжие. Я помню, какой ажиотаж был в Ялте 31 декабря 2004 года. По улицам с бешеными взглядами носились толпы, сметая в продуктовых магазинах всё — от шампанского до чупа-чупсов. В Абхазии ничего этого нет — ни движняка, ни диких взглядов, ни толп. Жизнь спокойна и размеренна, а приближения праздника не чувствуется вообще. Летом в Абхазии я не был ни разу, поэтому я только надеюсь на то, что гагрский пляж в разгар курортного сезона выглядит иначе, чем на фотографии: сорняки, мусор, пустые бутылки, одинокие ботинки, прибитые к берегу обломки деревьев, ветки. Вдоль набережной тянутся заброшенные на зиму тенты, палатки и остатки летних кафе. Жизнь умерла до лета.

При этом Cтарая Гагра выглядит немного приветливее. Меньше разрушенных домов, ухоженней те, что остались, больше кабаков вдоль дороги. Вообще трасса, которая проходит вдоль побережья, пронизывая все крупные абхазские города, на удивление хорошая, ровная и сдобрена разметкой, на которую всё равно горячие абхазские парни не обращают никакого внимания.

Вождение в Абхазии напоминает рассказы про Египет и Индию, где правила дорожного движения вроде бы как номинально существуют, но ими никто не пользуется. В Абхазии ситуация запутана ещё и юридически. Сами абхазы считают себя самостоятельным и независимым ни от кого (исключение составляет разве что Россия, снабдившая всех абхазов российскими паспортами) государством, соответственно законы и любые вобще правовые документы у них должны быть свои — начиная от конституции и заканчивая правилами дорожного движения. С местными я по этому поводу не разговаривал, но есть такое подозрение, что правил дорожного движения в Республике Абхазия нет. Ну а даже если и есть, то всё равно никем не соблюдаются. Главное нарушение — это, конечно же, нарушение скоростного режима. При этом совершенно неважно, какой у вас автомобиль — позволяет он это делать, как, например, новая иномарка, или не позволяет, как, например, убитая копейка. Если есть участок дороги, на котором можно ехать больше ста километров в час, значит по нему все будут ехать именно так, даже с риском разломать и так уже на ладан дышущий автомобиль.

«Вы — мои гости, поэтому я выпил только десять стаканов. Когда вожу свою семью, меньше двадцати стаканов не выпиваю»,— как-то в один из прошлых заездов сказал Лерке со Стасом один водитель. Это совершенно нормальная для Абхазии ситуация: трезвыми за рулём, конечно, ездят, но и после нескольких стаканов вина (каждый стакан вмещает от 150 до 200 граммов домашнего вина неизученной крепости) управлять автомобилем никто не отказывается. По официальной статистике, все аварии на горных дорогах в Абхазии происходят только с трезвыми туристами. И ни одной — с нетрезвым абхазом. Абхазы знают эти дороги как свои пять пальцев и могут вести машину не только в пьяном состоянии, но и с закрытыми глазами, проезжая повороты по памяти. Одно из самых ярких впечатлений от Абхазии и от местных водителей я получил в районе Гудауты, когда поздно вечером мы ехали в каком-то наглухо убитом кошмаре отечественного автопрома. Друг водителя, сидевший рядом с ним, достал стоявшую в ногах трёхлитровую банку вина, налил всем по стакану, и мы начали по очереди произносить тосты. Водителю было неловко сидеть к нам спиной, поэтому, когда подошла его очередь произносить тост, он не сбавляя скорости обернулся к нам, одной рукой держа руль, а в другой стакан, и около полуминуты желал нам счастья, здоровья, мира, благополучия и прочего, что принято желать в абхазских тостах. Выпив стакан, водитель извинился и снова стал смотреть на дорогу.

Когда мы ехали из Бзыби в Гагру на автомобиле одного из наших друзей, водитель каждый раз, увидев движущуюся ему навстречу машину, нажимал на гудок. Когда я спросил его, зачем он это делает, водитель ответил, что таким образом он приветствует своих знакомых. Из чего я сделал вывод, что каждый абхазец знает в лицо и, возможно, даже состоит в родственных связях с половиной страны. Впрочем, это несложно, потому что после войны население Абхазии начало сокращаться в промышленных количествах — кто-то погиб на войне, кто-то бежал от неё. По одной из версий, население Абхазии сейчас составляет около 150 тысяч человек, из которых абхазов — 100 тысяч. Остальные — грузины, принявшие независимость Абхазии или даже сражавшиеся на её стороне, русские, евреи и прочая вавилонская мешанина ( UPDATE: по второй версии, из 150 тысяч человек абхазов 40 тысяч, грузин — 50 тысяч, а ещё 70 тысяч — армян; правда, в сумме получается 160 тысяч; к армянам у абхазов отношение приблизительно такое, как если бы для русского смешать еврея с молдаванином). Нашего Тараща знали в Сочи, на границе (из-за него нам даже не получилось предъявить абхазским пограничникам наши паспорта, потому что, узнав, что мы друзья Тараща, у нас даже не спросили документов и только пожелали хорошего отдыха), в Псоу, Гагре, Бзыби, Гудауте, Новом Афоне и Сухуме.

Так выглядит пляж в Cтарой Гагре. Старая Гагра — это район пансионатов, домов отдыха и частного сектора. Эту часть города после войны начали восстанавливать в первую очередь — чтобы было куда приезжать отдыхающим (напомню, что отдыхающие наравне с мандаринами — основная часть дохода страны). На этой фотографии даже не видно, что город сильно покорёжен войной. Ну а в пустых пляжах и заброшенных душевых в январе, в принципе, нет ничего удивительного.

Часть 2

Автозаправочные станции в Абхазии выглядят по-разному. Первый вид — заправки, ничем не отличающиеся от человеческих: одноэтажное здание, в котором сидит кассир (магазин внутри — это уже излишество), несколько колонок с разными видами бензина и удобный подъезд. Второй вид — на фото. Маленький киоск с одним-единственным шлангом, из которого разливают АИ-95.

Третий вид, как мне показалось, наиболее распространён: на обочине трассы стоит автомобиль с цистерной защитного цвета и без опознавательных знаков (проблесковый маячок оранжевого цвета, надпись «Огнеопасно!» на борту), из цистерны торчит шланг, а рядом со шлангом на стульчике сидит женщина неопределённого возраста и скучает. Рядом с бензовозом стоят пяти- и десятилитровые канистры, наполненные бензином, продаются плетёные корзины для сборки винограда и прочая этническая утварь. Для того чтобы подъехать к такой заправке, находящейся на другой стороне дороги, водитель не поворачивает влево, поравнявшись с ней, а за несколько десятков метров до цистерны плавно забирает всё левее и левее, в конце концов переходя на левостороннее движение. Автомобиль, едущий навстречу, не сигналит, даже когда между ними остаётся метров пятьдесят — ну как же, мужику нужно заправиться, вот он и занимает левую сторону. Всё равно же разъедемся.

С бензином в Абхазии дело обстоит так же, как и со всем остальным. То есть, неважно. Как правило, заявленное октановое число не соответствует фактическому, бензин довольно низкого качества и расходуется неожиданно быстро. Цену на бензин я, признаться, не узнавал, но по словам Лерки и Стаса статья расходов отдыхающих на частный транспорт — самая большая. Что в Абхазии действительно дорого — так это услуги шофёра и бензин. Поехать на частном автомобиле куда-нибудь в другой город, или в горы, или на озеро Рица обойдётся вам в круглую сумму.

Но тем не менее мир уже который раз оказывается не без добрых людей, особенно если эти люди — друзья Тараща. На фото — двадцатитрёхлетний лейтенант, участковый посёлка Бзыбь. Зовут его Кьягуа. Фамилию я запомнить так и не смог, хотя учил её каждый день.

Вообще абхазские имена — это просто трагедия для русского человека. Их абсолютная непохожесть на привычные уху Андрей, Саша, Володя и прочие повергает в культурный шок и вселяет ужас. Запомнить их решительно невозможно. Казалось бы, несложно звучащее имя Рамин я запомнил только на третий день, да и то с помощью мнемонических правил. Что я только не выдумывал! И «раввин», только вместо «вв» надо ставить «м», и лапша быстрого приготовления «cup a ramen», только «е» нужно заменить на «и»… Но обходиться без мнемонического правила смог только через неделю. Ещё примеры? Ахрик, Тату (ну, это запоминается просто, несмотря на ударение на первом слоге), Асида, Астамур, Батал, Кентос (он же Яссон), Леон, Манана, Рабия… Вот вам смешно, а мне было совсем не до смеха. Фамилий я запомнил только три: Барас, Пилия и Дзидзария. Со всем остальным я просто боялся связываться. Отдельно порадовали простые и легко запоминающиеся абхазские имена — Людвиг и Джон.

Итак, ранним утром, то есть где-то около часа дня, к нашему дому подрулил Кьягуа, зашёл в гости, жалуясь на ночное дежурство и рассказывая, сколько он уже успел выпить вина с утра, возвращаясь с работы, потому что по дороге к нам он ещё навестил нескольких своих друзей (напомню, что абхазское гостеприимство не позволяет принимать гостя без чачи, вина и накрытого стола, пусть он даже заскочил на пять минут), и попросил кофе. Всё-таки кофе в Абхазии удивительно вкусный, и я попросил сделать и мне чашечку, хотя из принципиальных соображений кофе не пью.

Понятие времени и пунктуальности у абхазов отсутствует. Для определения временных интервалов у них есть два термина: пятнадцать минут и час. И если абхаз вам сказал, что придёт через пятнадцать минут, то это значит, что он придёт не через пятнадцать минут, а as soon as possible. Ведь по дороге он кого-то встретит, кого не видел целую вечность — со вчерашнего вечера. Нужно обязательно остановиться, поздороваться (признаться, поначалу меня смущало, когда близкие друзья при встрече кроме рукопожатия целовались) и поговорить. О чём — неважно. Главное это вербальный контакт. Диалог у абхазов это не обмен информацией. Это обмен эмоциями, мыслями. Мысль живёт долю секунды, эмоции тоже могут меняться довольно быстро. Ничего удивительного, что через пару фраз в разговоре с вами абхаз начнёт сам себе противоречить. Бывало с вами такое, что вот вам сейчас жарко, а через минуту уже немного прохладно? Здесь то же самое. Классический по своей бессмыслице диалог (начинает абхаз):

— Брат, веришь — никогда не ездил на трамвае!
— А на автобусе?
— На автобусе ездил, конечно. Как не ездить на автобусе! У нас автобусы по трассе ходят, от Гагры, от Псоу ходят, прямо до Сухума. На автобусе ездил, на троллейбусе, на трамвае…
— Как на трамвае? Ты же сказал, что никогда не ездил на трамвае?!
— Как не ездил? Почему не ездил? На автобусе ездил, на трамвае ездил, на троллейбусе ездил…

Взывать к здравому смыслу, аппелировать к логике, а уж тем более злиться — абсолютно бесполезно. Принимайте абхазские диалоги такими, какие они есть. Здесь в ни к чему не обязывающей беседе никто не передаёт информацию. Это просто вербальный контакт, ещё раз повторю. Ты говоришь — тебя слышат. Не слушают, а слышат. И наоборот — потом ты слышишь собеседника.

Возвращаемся ко времени. Пятнадцать минут — это не четверть часа. Это такие два слова, которые (по европейскому измерению времени) могут обозначать как пятнадцать минут, так и полчаса, и час. Быстрее чем за пятнадцать минут в Абхазии ничего не делается. (Пример: мы со Стасом пошли узнать у нашего друга, не сможет ли он отвезти нас сегодня на озеро Рица. Идти по трассе до его дома — метров двести. За три минуты мы узнали, что сегодня не получится, и затем вернулись обратно. Когда мы вошли в дом, хозяева подумали, что мы выходили курить, потому что ТАК БЫСТРО такие вещи в Абхазии не решаются.) Час, в отличие от пятнадцати минут, ещё более размытый отрезок времени. Это действительно (в редких случаях) может быть час, но как правило час по-абхазски начинается от полутора европейских часов и заканчивается тремя.

Кьягуа выпил кофе, и Таращ убедил его, что нам немедленно нужно ехать гулять в Пицунду.

Когда я вблизи увидел этот автомобиль, то не поверил своим глазам. Я готов был представить на месте двадцать первой «Волги» всё что угодно: убитый драндулет, заляпанный грязью и немытый со времён президентства Бориса Ельцина. Кашляющий сизым дымом, разваливающийся на запчасти при скорости тридцать километров в час. Когда я увидел до блеска вылизанную красавицу, внутри которой всё было так же чисто и аккуратно, как и снаружи, у меня произошёл разлад с действительностью. Мы сели в машину, и Кьягуа включил музыку. Оказалось, что в двадцать первой «Волге» установлен CD-проигрыватель с такими динамиками сзади, что от низких частот всё внутри меня начало вибрировать.

Вот вам, кстати, и номерной знак Республики Абхазия.

Часть 3

Третья часть посвящена прогулке по Пицунде. Наверное, самая скучная часть. Зато с фотографиями.

Первым делом Кьягуа привёз нас к пицундскому храму. К религиозным достопримечательностям я отношусь прохладно, переснимав их на видеокамеру и перефотографировав на фотоаппарат лет двенадцать назад. Тогда, в каком бы российском городе я ни оказывался, я бросался к памятнику Владимиру Ленину и церковным куполам с крестами. Мне казалось, что снимать церкви на видеокамеру — очень концептуально. И сам же разрушил свой миф спустя несколько лет, когда пересматривал старые записи.

Я с опаской зашёл в распахнутые двери храма, дав сначала выйти огромной чёрной собаке. Абхазские собаки сильно отличаются от тупых московских и ещё более тупых киевских. Благодаря велосипедному буму, случившемуся много лет назад в Москве, московские собаки более или менее привыкли к проносящимся мимо велосипедистам и в подавляющем большинстве на них не реагируют. Киевские собаки не смогли так быстро приспособиться к реалиям и до сих пор видят в человеке на велосипеде прекрасный объект для охоты. В Абхазии, правда, я ни одного велосипедиста не видел, но местные собаки по сравнению с их коллегами из других стран и городов всё равно производят очень приятное впечатление. Все бездомные собаки (дворняги), которых мы встречали, любят людей. Вот идёте вы по пустынной набережной Пицунды, а тут бац! из кустов выбегает собака, обнюхивает вас и терпеливо ждёт, когда вы дадите ей что-нибудь пожрать. Убедившись через несколько минут, что ничего-то ей не перепадёт, собака начинает бежать рядом с вами. Это называется — охранять. Доведя вас до какого-нибудь места, где, по её мнению, вы можете быть в безопасности, собака отправляется по своим делам — дальше вы и сами справитесь. При этом ей не западло вести вас несколько километров. Домашние собаки живут в конуре во дворе. Как правило, это сеттеры, потому что собаки нужны не только для того, чтобы отпугивать всяких, которые ходят тут, понимаешь. С собаками здесь ходят на охоту. Поэтому на фига, в принципе, держать овчарку, если ты на всё лето не уходишь в горы пасти овец, а любишь охотиться.

В храме никого не было, кроме нас. Собственно, и храма-то тоже не было. В 1975 году прекрасную акустику здания было решено использовать в культурных целях, и в храме был открыт органный концертный зал. Насколько я понял, богослужения здесь не проводятся.

Затем в храм вошли две женщины — судя по всему, мама с дочкой. Дочкой лет двадцати семи. Высокая красивая девушка со светлыми волосами без умолку фотографировала. На долю секунды мы пересеклись с ней взглядами из серии «даст — не даст» и «давать — не давать» и разошлись в разные стороны.

При первом посещении Абхазии все её городки казались мне до неприличия маленькими. Выезжаешь на какой-нибудь скромный перекрёсток, а это оказывается главная площадь. И ни души вокруг. Ходят какие-то одинокие тени, да и те непонятно что здесь делают. На фото — главная аллея, ведущая к набережной. Наверняка летом она полна торговцев, дурацких автоматов, предлагающих попробовать силу своего удара, палаток с караоке и скучающих девушек с бархатной загорелой кожей и с колечком в пупке, но в январе Пицунда напоминает какую-нибудь Припять, откуда сбежало всё живое.

Должен же я показать вам пальмы, которые растут в Абхазии! Какой же фотоотчёт без пальм. На фото — выход на набережную.

Странное ощущение: казалось бы, легендарная Пицунда. Сколько раз слышал это название, сколько раз хотел сюда попасть, а тут попал — и никого. В курортных районах города, где мы гуляли, о войне не напоминает ничего. Но и нельзя сказать, что всё чисто, вылизано и за всем следят, чтобы не испортилось. Разруха тут тоже есть, но она другого происхождения. Не разруха даже, а какое-то запустение. Надеюсь, что всё приходит в упадок только на осень, зиму и весну, а к началу курортного сезона всё восстаёт из пепла, как птица Феникс. Та же набережная. Те же пансионаты. Вот, вроде бы, не разрушено, не разграблено и по частям не растащено, а видно, что людей тут не было давно.

Бассейн с пресной холодной водой под открытым небом, надеюсь, летом всё-таки заполняется. Зато в январе вам представляется прекрасная возможность походить по его дну. Мы с Леркой и со Стасом сразу вспомнили бассейн в кинофильме «Игла», в котором плавал Пётр Мамонов. Если подняться по лестнице, то попадаешь в предбанник (тот, который с разбитым окошком). В предбаннике стоят скамейки и лежаки, пустая бутылка водки и мусор от закуски. Из предбанника ведёт лестница вниз — вероятно, в сауну, из которой нужно выбегать и нырять в холодную воду.

Между двух корпусов пансионата, которых вдоль берега построено семь, стоит старый маяк. Непонятно, работает он или стоит просто так, для красоты, потому что жалко выкорчёвывать. Скорее всего, не работает.

На первом этаже пристройки к одному из корпусов находится, видимо, вход в столовую. В январе он пахнет собачьей и человеческой мочой и завален непонятно откуда взявшимся мусором. Фотография входа не получилась, потому что я экспериментировал с разными значениями выдержки и (как оказалось потом) не смог сделать ни одного нормального кадра. А сфотографировать можно было вывеску над входом: «Любимая работа — как хорошая книга». Что общего между любимой работой и хорошей книгой, выяснить не удалось. Если любимая работа это средство занять себя, когда ты лежишь на диване и ни фига не делаешь, то я работаю в самом жутком месте на свете, а любимой работы у меня так и вообще никогда не было.

Стас фотографирует меня, как я фотографирую второй этаж пристройки к корпусу. Именно под ним как раз и находится вход в столовую с манящей надписью, в которой каждый для себя отыщет свой смысл.

И вот что из этого получилось. На втором этаже расположен огромный холл. По периметру стоят столы с поставленными на них перевёрнутыми стульями (как в школе), обитыми цветным дерматином. Стеклянные двери закрыты изнутри на те же стулья, засунутые ножками в дверные ручки. Удивительно, но внутри горит свет. И никого. И только вывеска на двери: «Disco-bar».

Скучная прогулка по Пицунде окончена.

Часть 4

На следующий день, невероятно рано выйдя из дома — где-то приблизительно в час дня, мы отправились в Гагру, чтобы там сесть на маршрутку и поехать в Новый Афон. В Новом Афоне Лерка и Стас хотели показать мне знаменитые пещеры и собственно новоафонский монастырь (по-научному — Новоафонский Симоно-Кананитский православный мужской монастырь). Посёлок Бзыбь находится между Гагрой и Новым Афоном, но ловить маршрутку в нём занятие неблагодарное и почти неосуществимое. Поэтому, как бабушки в метро, желающие сесть, мы поехали на «конечную».

Спустя пару часов водитель маршрутки остановился на главной площади Нового Афона, взял с нас по сто рублей с каждого за проезд от Гагры и, весело пёрднув дымком, поехал дальше в Сухум. Мы стояли на площади и чесали репы, потому что на триста рублей, если честно, как-то не рассчитывали. И только спустя несколько часов (см. ниже) узнали, что дорога эта стоила сто рублей на троих. В этом смысле абхазских водителей даже как-то неловко называть жуликами. Дело в том, что никакого объявления в салоне маршрутки, сколько стоит проезд, не висит ни в одной «Газели». Местные знают настоящую цену, которую водитель как-то давным-давно сам негласно установил, а приезжему (которых по типу лица отличить от местных невероятно просто) объявляют ту, какую, по оценке водителя, этот приезжий может заплатить. При этом если приезжий уверенным голосом заявляет, что он знает, что эта поездка стоит тридцать рублей, водитель не скажет ему ни слова поперёк: в самом деле, откуда приезжий может знать настоящую цену, как не от своих абхазских друзей? А вдруг этот друг окажется родственником водителя?

Почесав репу, мы двинулись к пещерам. На площади у входа в них, где кроме туристов никого нет, расположился рынок, на котором местные жители продавали всё, что может пригодиться туристу в нелёгкой прогулке по пещерам: чачу, домашний коньяк и мандарины на закусь. Мандарины продаются в Абхазии везде, где продаётся что бы то ни было, потому что грязи, по-моему, в грязной Абхазии всё равно меньше чем мандаринов. Попробовав несколько видов коньяка, мы выбрали коньяк с добавлением барбариса, взяли к нему килограмм мандаринов и направились в свободный от туристов уголок площади с видом на новоафонский монастырь (на фото), чтобы сделать несколько снимков и выпить несколько дринков.

Барбарисовый коньяк напоминал конфеты из детства, поэтому не только потрясающе легко пился, но ещё и навевал воспоминания. Таким образом я настраивал себя на сентиментальный лад.

В нескольких метрах от огромного комплекса, совмещающего в себе вход в пещеры, кафе, диско-бар и ещё что-то в этом духе, как ни в чём не бывало располагался частный сектор. Во дворе каждого дома обязательно растут несколько мандариновых деревьев. Я и раньше догадывался, что экзотический фрукт мандарин должен где-то расти, но чтобы вот так просто, за забором, на дереве — всё равно необычно.

Иконка на крыше комплекса, через который все и попадают в пещеры, представляет собой летучую мышь, лавирующую между сталактитами и сталагмитами.

Пещера по-научному называется карстовой полостью, расположенной внутри Иверской горы. В 1961 году, когда все женщины Советского Союза мечтали иметь ребёнка от Юрия Гагарина, скромный абхазский паренёк Гиви Смыр не зассал и решил посмотреть, а что это там находится внутри горы, куда до него не спускался ни один нормальный человек. Собственно, он эту пещеру и открыл. Прошло четырнадцать лет, и в 1975 году пещера стала доступна для таких же любопытных, как и Гиви, туристов. За это время в пещере был пробит тоннель длиной чуть меньше полутора километров. По тоннелю ходит единственное в Абхазии метро — небольшой электропоезд, в котором туристов довозят до входа в пещеру, откуда уже начинается пешая прогулка в сопровождении экскурсовода. Экскурсовод нужен для того, чтобы всё время напоминать понаехавшим, что не надо здесь ничего отламывать и уносить с собой. На понаехавших это действует слабо.

Говорят, что температура внутри пещеры — 11 градусов (разумеется, тепла). Благодаря тёплому свитеру и куртке (напомню, что этой зимой в Абхазии было невероятно холодно), высочайшей влажности внутри пещеры и бутылке коньяка пот с меня на протяжении всей экскурсии лил градом.

Размеры пещеры действительно гигантские. На небольших смотровых площадках, соединённых узкими мостиками, туристы останавливаются и делают вид, что слушают экскурсовода. В принципе, нет особой необходимости вслушиваться в заунывный монолог, потому что всю информацию можно найти в интернете. Лучше достать фотоаппарат (при входе в пещеру висит объявление, грозящее штрафом то ли в 50, то ли в 100 рублей фотографам, не купившим разрешение фотографировать, но за самовольной съёмкой никто не следит, потому что входной билет за 250 рублей сможет возместить ущерб, нанесённый пещере фотографами-любителями), мандарины, стаканчики и начать глазеть по сторонам.

Странно представить, что сорок пять лет назад здесь не было ни подсветки, ни лавочек, ни телефонных аппаратов.

Внизу, в гроте, находится подземное озеро. На фотографии, конечно, видно не так хорошо, как в живую. Любого городского жителя эта картина поражает.

Кроме как штампом «причудливые наслоения» окружающую картину назвать нельзя. Подсветка придаёт мистики и пробуждает фаназии.

Вот эта хрень, например, называется череп. Мне она больше напомнила моаи с острова Пасхи.

И наконец мы оказались в пещере, которую Стас метко назвал пещерой Тысячи Хуёв. Фрейдистский натюрморт, который вы видите на фото, является сотой долей процента всех каменных пенисов, растущих в этой пещере.

Когда мы вышли из пещер, время приближалось к шести вечера. Как любой нормальный абхазский город, Новый Афон начал постепенно умирать до утра. Хотелось есть, и мы, особо ни на что не рассчитывая, зашли в один кабачок неподалёку, чтобы перекусить. По сведениям Лерки, там должна была работать родная тётя Тараща. Правда, в лицо её никто не знал, но на то нам и язык, чтобы спрашивать.

Для начала мы заказали пол-литра чачи и от этого уже, собственно стали плясать — в смысле выбора всего остального. Выбрано было три тарелки солянки (напоминаю, что солянка в Абхазии — это не суп, а крупно нарезанные куски мяса в густом и остром соусе), бутылка абхазского лимонада, отличающегося от лимонадов других стран своей экологической чистотой и отсутствием химии, потому что она слишком дорогая, и хлеб. Когда нам принесли чачу и лимонад, Лерка спросила у официантки, не изволит ли она являтьcя тётей Таней, родной тётей Тараща Пилии. Тётя Таня, а это оказалась именно она, всплеснула руками, узнала в Лерке ту самую девушку из Петербурга, про которую слышала уже который год от своего племянника, и тут понеслось. Сначала на нашем столе появился холодец с горчицей, затем хачапури и наконец графин домашнего вина — всё это было бесплатно, потому что мы были друзьями Тараща. Съев всю эту вкусноту, мы заказали ещё триста граммов чачи и попросили счёт. Тётя Таня пыталась отказаться от счёта, но мы были настойчивы, за что и заплатили триста тридцать рублей. Стоило нам только направиться к выходу, как мы были в категоричной форме остановлены тётей Таней. Мы вернулись к барной стойке, где каждому на посошок была выдана рюмка чачи с мандарином (разумеется, тоже бесплатно), а в дорогу — пол-литровая пластиковая бутылка с чачей. Время приближалось к критическому — к восьми вечера, когда уехать из города на автобусе или маршрутке уже невозможно. Ловить такси нам было с одной стороны в падлу, а с другой уже и не на что, потому что в Новый Афон мы взяли денег по минимуму и всё спустили на выпивку.

Тётя Таня рассказала нам, как и за сколько добраться до Бзыби. Когда она узнала, что мы заплатили за дорогу триста рублей, то всплеснула руками и строго-настрого запретила давать водителю маршрутки больше сотни.

Мы стояли на трассе, помаленьку замерзали, пили чачу и ждали маршрутку. Наконец рядом с нами остановилась машина, едущая в противоположную Бзыби сторону.

— Куда вам, ребята? — спросил весёлый водитель.
— В Бзыбь! — хором крикнули мы.
— Э, зачем Бзыбь? Поехали в Сухум, тоже хороший город! — предложил водитель. Мы отказались.

Оставшись снова одни, мы с каждой минутой всё больше склонялись к мысли, что тётя Таня дала нам правильное напутствие — если у нас так и не получится уехать на маршрутке, то надо возвращаться обратно, идти в кабак, а там уж нас куда-нибудь уложат спать. В конце концов мы плюнули на всякие там «неудобно» и попёрлись обратно. С приключениями нашли помощницу тёти Тани, которая жила на соседней улице. Свободных мест в доме не оказалось, и помощница позвонила своим друзьям, чтобы они на машине отвезли нас в Гудауту — в дом тёти Тани. Друзья, к счастью, не спали, потому что занимались гораздо более важным делом — катались на машине и пили вино. Такими весёлыми хлопцами они и подъехали за нами.

Тётя Таня, когда увидела нас на пороге, страшно обрадовалась, что у неё не получилось отделаться от нас в Новом Афоне, и пригласила за стол. Привычно тяжело вздохнув, мы смотрели, как весь стол заполняется едой и напитками. Через десяток тостов мне наконец-то разрешили пойти наверх спать. Позже ко мне присоединились Лерка со Стасом. Наверху, немного придя в себя, мы вспомнили, что у нас остались ещё мандарины и чача тёти Тани, выданная в кабаке. Весёлая вечеринка с распеванием песен и чтением стихов закончилась на рассвете.

Часть 5

Абхазское гостеприимство, как я вам уже говорил, не знает границ. Для ещё одной его иллюстрации достаточно вспомнить такой случай. Вечером 31 декабря всё дееспособное население нашего дома в Бзыби крутилось на кухне и готовило новогодний стол. Спустя некоторое время мне это надоело, и меня потянуло погулять. После восьми вечера на улице было совершенно темно, уцелевшие фонари вдоль трассы уже не горели, и одному ходить по посёлку было жутковато. Я отозвал в сторону Стаса и спросил его, насколько безопасно в тёмное время суток гулять незнакомцу по посёлку. Стас ответил, что в том смысле, в котором я думаю, совершенно безопасно, а вообще, конечно, опасность гулять вечером 31 декабря существует: первый же местный, увидев меня, разгуливающего по посёлку, с высокой вероятностью, не слушая никаких возражений, затащит меня к себе домой, где накормит, напоит и встретит со мной Новый год. И домой я попаду в лучшем случае через две недели. После чего гулять мы пошли втроём — с Леркой и со Стасом. К счастью, к нам никто не приставал.

Утро в Гудауте получилось почти беспохмельным несмотря на какое-то малоразумное количество алкоголя, принятого накануне. Около девяти часов нас разбудила тётя Таня и сказала, что этой ночью у Тараща Пилии умер отец. Отец жил в Лыхнах, куда мы и направились — попрощаться и поддержать Тараща своим появлением.

Когда мы приехали в Лыхны и добрались до дома отца Тараща, я офигел. Абхазские традиции в очередной раз доказали, что Абхазия это другая планета. Прощание выглядело приблизительно так. По дороге, ведущей к дому, шли и шли люди. Ворота были настежь распахнуты, собаки молча сновали между людей, изредка кого-нибудь обнюхивая. Слева от жилого дома стояло небольшое одноэтажное здание, предназначение которого осталось для меня загадкой. В тот день внутри здания стоял гроб, вокруг которого сидели и плакали женщины — мужчины допускались туда только для того чтобы несколько секунд постоять у гроба (при этом хозяйка дома благодарила за то, что мы пришли) и выйти. Затем нужно было подойти к родственникам-мужчинам, которые сидели на скамейках или стояли на другом конце двора. Когда пришедшие попрощаться приближались к сидящим сыновьям покойного, те вставали. В зависимости от степени родства все обменивались или словами, или взглядами, или рукопожатием, или заключали друг друга в объятия. В это время посередине двора мужчины сколачивали навес, под которым в день похорон будет стоять гроб — на случай дождливой погоды.

Похороны, которые состоялись через два дня, не имели почти ничего общего с русскими. Начнём с того, что на местном телевидении ежедневно поздно вечером транслируется передача-некролог. Выглядит всё просто: на несколько секунд на экране появляется фотография умершего с указанием имени, фамилии и времени выноса тела (о том, что такое вынос тела — чуть ниже). Адрес дома при этом указывать не обязательно по двум причинам: в деревнях адресов как таковых нет; кому надо, тот и так знает, где будет проходить прощание. Таким образом благодаря передаче вся страна узнаёт, кого завтра будут хоронить.

На следующий день за несколько часов до выноса тела мы снова были у дома отца Тараща. За сотни метров до ворот начинали парковаться автомобили приехавших на похороны. Вереница людей впечатляла. К нашему приходу во дворе стояло около двух или трёх сотен мужчин, одетых в чёрное. Я в своей оранжевой куртке смотрелся вызывающе. Дядя Тараща, абхазский митрополит Виссарион Пилия, ходил по двору и разговаривал по сотовому телефону о грядущем Рождестве. В центре двора под навесом стоял гроб, окружённый женщинами. Накрапывал дождь, становясь всё сильнее. Мужчины курили и негромко переговаривались. В этих разговорах я узнал, что род Пилия состоит в родстве с родом Лакоба, откуда, собственно, пошёл сам Нестор Лакоба.

До выноса тела оставалось больше двух часов. У меня мёрзли ноги, я ходил кругами, притоптывал и постоянно курил, потому что делать было нечего и разговаривать тоже не о чем. Да и не с кем — все были мне незнакомы, сдержанны и молчаливы. Люди всё прибывали. Женщины подходили к гробу и начинали рыдать в голос.

В два часа в центр двора вышел старик и громко заговорил по-абхазски. Идея речи была понятна, но я всё равно спросил у Рамина, о чём он говорит. Так и оказалось — говорящий вспоминал, какой хороший человек был отец Тараща, сколько он всего сделал в жизни и как её хорошо прожил. Я обернулся к Стасу и сказал, что сейчас можно сделать такой кадр, за который мне бы дали первую премию World Press Photo. Стас посмотрел на меня и добавил: «Посмертно». Ноги замёрзли окончательно. Я старался незаметно постукивать одним кроссовком о другой, притоптывал и подскакивал. Наконец наступили три часа дня. За забором уже была вырыта могила. Это было семейное кладбище, на котором хоронили только членов этой семьи. Туда же понесли гроб. В этом и состоял весь вынос тела.

Во дворе уже были накрыты столы. Всех рассадили. Гостей оказалось более трёхсот. Перед каждым стояла тарелка с мамалыгой и фасолью, бутылка вина и бутылка чачи. По-абхазски обходились без столовых приборов и ели руками. Где-то через час мы решили, что пора и честь знать. Попрощавшись с Таращем, мы собрались и уехали.

И ещё об абхазских обычаях, чтобы закрыть тему.

В один из застольных вечеров (а на протяжении десяти дней там все вечера были застольные) поднялась тема института брака. Сильно пьяный Таращ категорично гнул свою линию, мудрые абхазские женщины посмеивались, пытались спорить, но ровно настолько, чтобы подогревать интерес к теме, но ни в коем случае не переходя в несогласии с Таращем ту грань, за которой он мог и обидеться. Мораль сводилась к простому: в Абхазии мужчина — всё, а женщина — почти ничто. Все важные решения принимаются исключительно мужчинами, а женщина создана только для того, чтобы рожать детей, убирать дом и готовить еду. При этом мудрые абхазские женщины прозрачно намекали, что мудрая женщина любую ситуацию сможет повернуть в свою сторону, а немудрая будет с восторженным идиотизмом танка добиваться социальной справедливости и, разумеется, ничего в Абхазии не добьётся. Из чего я сделал вывод, что феминистки — женщины глубоко немудрые, потому что не пользуются богом данными преимуществами — обаянием и хитростью, с помощью которых с любым мужчиной можно делать всё что угодно.

Абхазы рано женятся и выходят замуж (особенно последнее), и мне кажется, что не последней причиной является элементарное желание ебаться. Строгая и по-средневекому дикая абхазская мораль и в страшном сне не может увидеть такого, чтобы девушка получила сексуальный опыт и вообще познала радость секса до свадьбы. Ну то есть формально абхазская девушка, конечно, может лишиться девственности тогда, когда захочет, но после этого ей придётся столкнуться с тем, что замуж её никто не возьмёт, а сама она будет заклеймена позором на веки вечные. Абхазский мужчина, видите ли, не может примириться с мыслью, что до его члена в его будущей жене был чей-то другой.

Понятно, что с такой моралью даже о небольшом перепихоне со случайно подвернувшейся абхазской красавицей русскому туристу можно забыть сразу и навсегда.

Напротив, абхазским мужчинам в сексуальном смысле разрешается всё и всегда. То же касается и измены — абхазская женщина, сразу посерьёзнев и как-то погрустнев, сказала мне, что ей очень хотелось бы никогда не узнать о том, что её муж ей изменял. То есть, абхазские женщины допускают измены своих мужей, но просят хотя бы отгородить их от информации о свершившемся событии. При этом сами они наперебой уверяют, что измена мужу для абхазской женщины настолько великий грех, что об этом как-то и говорить не принято. А измена жене — просто не очень хороший поступок. На этом месте я готов был уже упасть со стула, но удержался и правильно сделал, потому что шикарное проявление абхазской логики ждало меня впереди.

Как было сказано абзацем выше, абхазские мужчины могут делать всё — так уж они удобно себе придумали. В этом месте картина абхазской половой жизни перестала складываться для меня в одно целое. Девственниц до свадьбы трахать нельзя, потому что их никто не возьмёт в жёны, да и сами они не дуры, чтобы отдаваться. Изменять своему мужу нельзя, да и трахать чужую жену — это тоже до добра не доведёт. И при этом абхазским мужчинам позволяется вступать в брак, имея сексуальный опыт. Да, но с кем его иметь?! На этот вопрос Таращ постарался ответить максимально уклончиво, вспомнив что-то про русских туристок, заезжающих в Абхазию, множество других национальностей, проживающих на территории страны (кто сказал, что нельзя выебать армянку?), и не совсем приличных абхазских женщин, которые, к сожалению, всё-таки есть, чем страшно позорят весь гордый абхазский народ. На этом месте я упал со стула.

Пожалуй, единственное исключение для девушки, как потрахаться до свадьбы и не опозориться — положиться на порядочность своего бойфренда. Если дело уверенно идёт к свадьбе, но по каким-то причинам её нельзя сыграть прямо завтра, а ебаться хочется уже сейчас, то в принципе это можно сделать, но потом просто никому не рассказывать. Никто же не требует кровавых простыней после брачной ночи или каких-то других доказательств непорочности невесты.

Свадьба в Абхазии совершенно спокойно обходится без загса. Официально можно ебаться после того, как молодой человек привёл девушку в дом к своим родителям и представил их друг другу. Считается, что после этого они уже муж и жена. Вскоре празднуется и свадьба — мероприятие, рассчитанное исключительно на гостей, потому что женитьба уже признана родителями жениха, когда девушка первый раз появилась в их доме, представленная в качестве невесты.

На свадьбу приглашаются все родственники с обеих сторон. Если учитывать, что в Абхазии, по большому счёту, все друг другу родственники, то получается даже странно, что средняя свадьба собирает всего около двух тысяч гостей. Если я всё правильно запомнил, то свадьба играется несколько дней, в течение которых родственники сменяют друг друга, чтобы погулять удалось всем. Для обеспечения таких торжеств посудой существуют специальные люди, хранящие дома многосотенные запасы тарелок и стаканов. Можно сказать, что сдача посуды в аренду — один из источников их дохода. Рискну предположить, что основной.

Большинство абхазских девушек, процентов девяносто, довольно некрасивые. Но оставшиеся десять процентов — это, я вам скажу, что-то с чем-то. От таких красавиц, такого прекрасного восточного типа, стройных, высоких, длинноногих, с обжигающим взглядом, можно сойти с ума. За девять дней я насчитал пятерых девушек, каждой из которых присвоил титул Мисс Абхазия и на каждой из которых был готов жениться хоть сейчас. Мои абхазские друзья, когда мы прощались, шутили, чтобы летом, когда я приеду к ним в гости снова, я увёз с собой невесту. Я улыбался и соглашался расплывчатой фразой «Чем чёрт не шутит».

Ну и про фото выше, с которой началась последняя серия абхазской эпопеи. На фото изображено здание сельсовета (или горисполкома) Лыхнов (надеюсь, что название склоняется, а я сделал это правильно), как и большинство зданий, покорёженное войной и не отстроенное заново.

Потом мы отправились гулять по Лыхнам и осматривать всякие развалины и достопримечательности.

Наконец-то в последней серии появляется Лерка.

Лыхненский храм.

А это всё, что осталось от школы. Одноэтажная пристройка со всеми выбитыми стёклами — спортивный зал. Сложно сказать, работает эта школа или нет. Но судя по тому, что в той же Бзыби я видел школу поприличнее, сдаётся мне, что эта заброшена.

Один из тех дворов, где мы нашли приют и ночлег. Главные составляющие любого абхазского двора: водопровод, ванна для хранения воды, которую подают крайне нерегулярно, курицы, виноград и пальма.

В один из дней Лерка и Стас наконец-то вытащили меня в горы, чтобы показать озеро Рицу. Но до Рицы мы так и не добрались, потому что высоко в горах лежало столько снега, что наша «Газель» не смогла проехать. Смелый абхазский водитель Валера невозмутимо вёл машину по снежной целине, а мы оглядывались по сторонам и думали, как будем отсюда выбираться, застряв окончательно. К счастью, Валеру получилось убедить повернуть назад. В результате мне пришлось довольствоваться лишь Голубым озером. Не знаю, как выглядит Рица, но Голубое озеро — это какая-то нереальная красота.

Так и закончилось моё знакомство с Абхазией. Извините, что так много текста. В двух словах о другой планете не расскажешь.